1.
У кромки привычного : плеск шелестит
неизвестно куда и откуда знакомый.
Глубокого неба, волна за волной…
И лазурная отмель зыбучего смысла:
В ней тонущим солнцем подсвечен прозрачно –
порядочно мокрый глоток иссушающей правды,
такой смехотворный в своём заколоченном наглухо виде,
имеющий форму желанья – закрытый шлагбаум в полоску,
бревном преграждающий путь
белоснежного зноя осенней дороги,
не знающей пункта конца и начала,
взахлёб догоняющей край горизонта.
Горсть затхлого воздуха
в старческой сжата горсти.
И всем уготовано в жизни прилечь в деревянные ящики в землю.
И мало кому это нужно, и голос протеста
Всё горче и громче касается звёздного неба
в цвет ляпис-лазури на плоскости купола
снов долговязых и долгих иллюзий…
Сомнения ком – изготовлен на фабрике детских игрушек,
исполненных матерью, знавшей – под сердцем, вручную –
как трудно одной воспитать на окраине счастья –
сыночка-подростка – как брошен
Он, день ото дня, как научится жить озираясь, в клоаке чудес,
в которой лес рубят, а щепки летят, и летят,
и всё лучшее детям – давно впереди, на обложках :
журналов, научных открытий слона в тёмной комнате бреда,
и в чувствах на ветер, и в том, что в окне – нету брода,
лишь шаг в пропасть влажной от крови свободы,
распластанной с криком на мокром асфальте…
и в том ещё, что… жизнь спустя,
шатается ветками ветер, такой же промокший до слёз,
как и серые тени, идущих на месте вперёд,
рождённых для счастья, счастливых отчасти,
похожих на тени прохожих.
И всё?
И зачем эта правда реальности лживой и ложной!
Что в ней, кроме боли утраты и немощи нищей разрухи,
которую крупно шевелят губами во снах – старики и старухи…
Что в ней, в этой крашенной хной голой правде благих ожиданий –
казнённых религий, казённых лобзаний?
Вот, дико виднеется : вид постоялый.
Как всё изменилось?
Лишь двор, расхлебенив вдоль грязи ворота, всё тот же :
правдиво донашивать день до потьмы забытья
до слёз научился – давно Станционный – смотритель…
Смотрите, как Дуня его навсегда
села в тройку отчаянных чувств как бы до поворота
И не возвратилась – к пузатому, надцать лет кряду и раньше,
остывшему вдрызг, потерявшему смысл отражения лиц, самовару…
Стоит он с тех пор, подбоченясь,
«вскипает» испариной,
бродит стоймя по столу,
ждёт чего-то, дурак дураком.
2.
На всех континентах,
на дне каждой лужи –
Империй фасады,
задворки амбиций.
И ты в этом мире – так славно не нужен,
И можешь – раздаться, раздеться, разбиться!
Окраина сладкого слова – свобода
Окалина твёрдого чувства потери,
Уходят навек, уходя на полгода…
И место прикупит потомок в портере.
Длит рифф, налетевший на риф, – гриф гитары,
Как будто бы лайнер на взлёт, набирая
В нутро – скорость мысли – в аккорде нестарый,
Но каждый раз заново, в грудь напирая,
Длит гафф кто-то злобный с кривою усмешкой!
Бренчанье рояля в розетку втыкая,
Прошу, соучастник разлуки, не мешкай,
Почувствуй всей кровью – есть бездна такая :
Что нас отбирает врасплох друг у друга!
Врывайся, камрад, в кулуары раздрая!
Мы родом из замкнутой прелести круга,
Но голос, взмывая от края до края,
Поёт – долгожданное слово: «Пошли вы!»
Маячит об стены гул эха шального.
Эскадра чудес миновала проливы,
Покой океанский и верится снова –
В свободные двери на выход из рая,
Из всех катакомб человеческой плоти!
Горит Вавилон, беленится Израиль,
Бумажных богов лихорадка колотит!
И день отрывной кто-то выронил на пол,
И дождь умолкает во взгляде от Марка…
Ночей потолок несмолкаемо капал.
И смысл утонул в жаркой жиже огарка.
3.
Дай мне, идущий вспять, глоток мелодии виолончели:
Пусть Ростропович наиграет мёртвый гул «Архипелага».
Вон, подстелил под спину сна «Известия» седой бродяга,
В бездомном городе, смотри, как в небо запрокинуты качели –
Остановились в лёта апогее, лета, вместе с ношей –
Какой-то худенькою девочкой с раскосыми чертами.
Давай пройдёмся – вслед исчезнувшей в затылок, бывшей нашей
Стране, умолкшей глубиной бесед беседок, более, чем ртами!
А смены нет! Последние мои не сдюжат могикане –
С нахрапом бешеным житухи аппетитной, бестолковой!
И чай в «Москва-Вюнсдорф» глазами мальчика – дрожит в стакане.
И обиходят дверь, пустых на ночи до утра, квартир – подковой…
Крест-накрест подытожим жизнь, тсс… Он командует расстрелом
Себя – влюблённый адмирал Колчак – «Пли!» – залп по всем, кто верит…
Над чёрным росчерком пера висит слеза в листочке белом –
Живой прикинувшись, она, любовь его… И настежь встретят двери –
Всех, кто взошёл в пролом судьбы – всех сгинувших среди столетий –
Кто ткнулся в кровь и в грязь лицом, кто стал расходной частью плана.
И ливень выстелил свои, расшатанные ветром, плети.
И тишина сутулится прохожими – под гнётом горлопана.
Дай мне на память – клятву о себе, простую, из запястья –
Сомкнём багровую для братства, современник, оголённых
По локоть – нищих жизней суть! Смертью смердят зверинца пасти!
Имени Ганнушкина двор – всем предоставит плакать подле клёна…
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2024
Свидетельство о публикации №124103003791
Авторское чтение :
">
Автор публикации
