Старуха наконец-то очнулась, очухалась окончательно от своего исповедального сна. Оглядела мутным взглядом комнату, осознав с горечью, что это вовсе не кабинет следователя, не трибуна собрания с вопросом о персональном деле такого-то, а её нынешнее одинокое жилище. Она, сокрушительно и сокрушённо, наградила сквозным холодным взглядом – целую эпоху, нет, всю эру дешёвого милосердия, со всем её выдуманным барахлом имени Чехова, Толстого, Солженицына и иже с ними. Замедленно, но твёрдо констатировала, что за окном комнаты расположилось не то время «стали и сплавов», а так, времечко разброда и шатания, бедовое начало Третьего тысячелетия. Пришлось, с болью и былью в сердце, возвратить себя в лоно одиночества, в обстановку тотального отсутствия борьбы за чистоту рядов. Казённая, как кирзовый сапог солдата, душа её должна теперь оправдываться перед частной собственностью на мнение! Дожили! На старости лет приходится вести, по сути, двойную жизнь, делать вид, улыбаться, прикидываться доброй дурой, подыгрывать вниманием каким-то бабушкам, напялившим на глаза розовые шоры повседневности, приходится подпевать хору туберкулёзников мысли, всем этим престарелым напыщенным индюкам и их умилению метр с кепкой, чтобы не оставаться в своей борьбе однозначно одинокой и даже жалкой.

– Нет, жалость – это не о ней, никакой жалости – ни к себе, ни, тем паче, к ним, посмевшим иметь собственное мнение, которых всё больше, которые говорят и пишут, так развязано, не сообразуясь с элементарным представлением о добре по ранжиру, о нравственности по команде и мнении с разрешения старших по подъезду!

Старуха обижена людьми до глубины души, в роли которой у неё выступает воля к борьбе. Столько лет, столько чёртовых лет она, бескорыстно и беззаветно, терпеливо и изобретательно, вела работу по уничтожению порока наличия собственного мнения, столько дней и ночей она клеймила врагов, которые мыслили иначе, которые посмели ошибиться в шаге в сторону от русла общей погибели во имя счастья всех, которые посягнули на порядок под конвоем и решились не понять что-то главное о необходимости жизни в вечной борьбе с врагами рода человеческого! И что взамен? Что в награду за весь многолетний труд публичного оповещения кого следует о наличии врагов, отщепенцев, выродков, которых в былые времена уже давно сгноили бы в местах не столь отдалённых, что в итоге?! Её зажигательную, как сожжение ведьм, работу, поставленную на поток, её неистовую доброту, не знающую пощады к врагам, фактически, отстранили, задвинули в сторону, отправили в ссылку, согнали на обочину, затолкнули в подсобку публичного досуга! Горечь нахлынула на неё очередной волной. А тут ещё дочь, которая забрала от неё под благовидным предлогом внучку и не хочет лишний раз слова сказать матери…

День за окном разгорался неприлично весёлым образом : каждая на свой лад, пели птицы, одним порывом ветра, но каждое по-своему, раскачивались кронами деревья, шла жизнь, не в ногу, не в шеренгах, напротив, будто нарочно демонстрируя ей целую череду своеволья, разноголосья и ту самую великую гармонию хаотичной в мудрости свободы, которая кажется была понятна ей, ещё, вот-вот, недавно, может быть, полвека назад, ей, молоденькой студентке на лекции профессора из бывших.. Недаром случился сегодня ночью этот сон. Она вспомнила, вдруг, тишину аудитории и мягкий баритон их осанистого педанта – как он образно и задушевно напевал им предмет «История», пытался намекнуть на что-то, художественно укрупняя гибель одного единственного, ошибающегося и возрождающегося человека – то это был красноармеец, отсылавший голодающей семье краюху хлеба, отнятого им у какой-то донской казачки, то это был старик рабочий, пожалевший жену белогвардейского офицера, с двумя детьми, работающую прачкой у командарма. Она тогда ещё умела почувствовать, не понять даже, а именно почувствовать, у неё тогда жалость была не под замком, пауза во мнении была в приятельницах и поправка на жизнь не числилась в разряде слабости, малодушия и порока. Но это был сон? Или явь? И то и другое. Это было то, что было так давно и что навеки вечные в ней прошло, травой поросло и никогда уже не вернётся. Теперь она умеет делать вид, привлекать на свою сторону наивных слабаков, заглатывающих её наживку добродушия. А что делать! Борьба с врагами, с пороками наличия у гордецов собственного мнения требует жертв, можно и «Брестский мир» подписать, лишь бы власть над личностью человека была в руках тех, кто лучше знает как им жить и умирать.

Старуха положила пальцы на клавиатуру. Она как будто прицелилась в сторону тех, кого давно надо поставить к стенке. Буквы из под её рук, как автоматные очереди, открыли огонь, огласили пустую комнату привычным треском, дымились кровавым запахом борьбы с нескончаемой скверной, которой Провидение усыпало её подножную жизнь, её одиночество и забытье наяву.

Старуха знала, что таких как она хоронят у кремлёвской стены, в мавзолеях, не приданными земле, она гордилась тем, что никогда не ошибалась там, где надо было жить любой ценой. Она никогда не раскаивалась, никогда не смотрела на себя со стороны, она просто боролась… Пальцы её дымились и метались по клавиатуре, как княжны в узком кошмаре комнаты в подвале дома Ипатьева! Она выстреливала слова из накалившегося докрасна ствола своего увесистого маузера сознания! Она честно исполняла свой долг карающего меча морали, достреливая жертвы своих поединков – на полу, вдогонку, в лицо и в спину, докалывая девочек штыком, досматривая за другими стрелявшими, чтобы не отлынивали от борьбы за развесное счастье по нормам блокадного Ленинграда!

Огромная судьба неведомой ей жизни как будто витала, уходила за горизонт десятилетий, необъятно простиралась за пределами её комнаты, за пределами её представления о счастье человеческом. Миллионы казнённых, погибших, несчастных заживо, брошенных на произвол одной воли, десятки миллионов искалеченных мальчишек и девчонок вырастали и исчезали перед её воспалённым взором. Она подавала им разбитое корыто из пушкинской сказки, она одаривала всех их лоханкой с аппетитным пойлом её морали, которая должна была накормить досыта всех и каждого. И всё это «великолепие» умещалось в те мгновения, которые отделяли одну ею напечатанную в приговоре букву от другой. Старухе не было до всего этого никакого дела. Она была злая по натуре, но не от рождения. И не знала, за всю свою долгую жизнь, – ни любви настоящей, ни милосердия, ни прощения, ни прощания. Никто никогда не приласкал её, не простил за провинность, не улыбнулся ей в ответ на проступок, никто не понял её тягу к справедливости любой ценой. Она привыкла учить людей уму разуму. Она искренне убивала бы их, ставила к стенке, пытала на Лубянке, лишь бы только поняли, лишь бы только осознали, покаялись и были счастливы.