Прижизненное признание поэта. Эссе

Это эссе включает личные размышления в рамках моей темы «Прижизненное признание поэта. Это возможно?» на форуме сайта «Изба-Читальня», которая при равном количестве «согласных» и «несогласных» оказалась в Закрытом разделе форума.

Из преамбулы темы :

А что если бы в наши дни жили и творили Лермонтов, Есенин, Пастернак, Мандельштам, Цветаева, Гумилёв, Ахматова, иже с ними, их уровня поэты, могло бы состояться их прижизненное признание? Могло ли быть проявлено к ним нынешней читательской аудиторией любителей поэзии — внимание, чуткость, элементарное уважение к себестоимости их усилий? Скажем, критики, редакторы окололитературных сайтов выставили бы в анонсы на главных страницах их произведения, вообще, заметили бы разницу между массовым потоком стишков и их работами, те кому положено и сколько-нибудь широкие круги населения? Или пропали бы они потихонечку пропадом, в забвении, в назидательных рекомендациях «быть проще», «быть как все»?

Я, например, на своей шкуре почти двадцать лет премило убеждаюсь, что чем лучше пишешь, чем глубже и выше служишь Языку, Искусству при свете совести, тем менее благодарна тебе за это читательская аудитория, особенно самопишущая, не желающая знать разницы между «хорошим стишком» и поэзией, между хорошим и лучшим в Слове, ожидающая, что ей поэты всё должны подавать в виде словесного фарша, почти готового полуфабриката, чтобы у неё оставалось приятное чувство разбирающего в поэзии любителя, уже всё знающего, обо всём имеющего суждения и лениво, как у Пушкина, бросающего в пространство : «А мы послушаем тебя!».

Только что написал стихотворение об этом, называется :

ВЗМАХ О ПОМОЩИ

Мой каждый божий день :
взаймы живой, взят в долг – под кровь в расписке, под залог –
Распахнутых в распятье рук… Мой взгляд – в атаке, вдруг, залёг

И не поднимется никак,
Чтоб во весь рост осесть в овраг,

И там валяться в небо, мне бы, хотелось, взглядом истекая,
Устало алым, утонувшим в высоте…

Мишель!
Мишень…

Да, снам, средь дней живущим,
жизнь такая –

С руками нараспашку на кресте –

Оконной рамы в лунной ночи с мезонином.
Пусть створки – в хор сирени – жизнь вручную распахнут :
Взмахнуть, под занавес мечты, Заречной Ниной,
Иль Маргаритой выпасть, что-то около минут…

В рассрочку гибель.
Вся – с народом по соседству.

Народ, безмолвствуя, похабно ждёт конца,
Чтобы посмертному дать повод раболепству,
Принять в объятия, умолкшего с лица,

Посланца Неба, –
с чувством выколоты очи! –

Все приложили руки – все в крови
Так перепачкались, так ненароком – страшно тихо,
стыдно очень..

За вас за всех…
прочти и разорви –

Мой окровавленный упрёк, беги, пожалуйста,
к ещё почти живому,

Кто вечно рядом с твоим туловищем мысли – кто не ждёт
Уже – руки твоей, чью душу окунают люди звери в тот же омут,
В котором кровью захлебнулся, небо вымолвивший рот, –

К ещё живому Лермонтову, ниц глотающему дождик с кровью,
Средь мокрой тени от скалы Перкальской, ну, успей, хоть раз, беги,
Со всей своей, слезливо ублажающей гробы в цветах, любовью;
Со всем, что прямо на твоих глазах с размаха выбьют сапоги –

Из глаз Серёжи! – Присобаченная к трубам Англетера длится
Казнь, по сей день – теперь и я всем сердцем знаю, что от правды жизни бронь
Толпе любителей дана, в упор не сведущим того, как в лица
Первоапостольных в гонениях стихов – швыряют ночь!

Не смей, не тронь! –

Огарок правды, не гаси в руке, несущей встречь потере,
Свет побледневшего, как совесть у стишка,

Немого пламени!

Расселись, как в партере,
И наблюдают голос, ждут исподтишка,

Внимают исподлобья, понемногу,
Здесь каждый вносит в гибель свой пятак.
И уже с неба – опоздавшую подмогу –
Благодарю.. Весь, в рост упавший, пыл атак :
В траве шевелится, хрипит вперёд, стеная,
Привет вам шлёт, блуждающей в дыму
Рукой, и Слова опрометь мертва степная,
На всём скаку лежит…

Я подниму –

высокий облик Слова,
будто птицу,

На самый край Небес, слезами отомщу
За всех посмертных наших! Я сумею поплатиться
За милость к каждому, прильнув дождём к плащу,

С улыбкой встречу – бьющих медленно и сходу!
В объятьях солнечного утра тает ночь.
И, вы когда-нибудь, вы, просто, взявши моду,

Рукою, в даль взмахнув,
сподобитесь помочь…

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126092504590

———————————————————————

Все мною перечисленные великие поэты и равные им по уровню, поэты Серебряного века не имели широкого прижизненного признания, если под «широким признанием» понимать широкие массы народа. При этом, «узкий круг», то есть круг любителей поэзии, включая, конечно, литературных критиков, редакторов литературных журналов, смогли в обозримые сроки разглядеть их талант, появились рецензии, их творчество стало предметом обсуждений в творческой среде всех видов Искусства, живой интерес шёл со стороны студенчества, гимназической молодёжи. То есть «узкий круг любителей и ещё более узкий круг затоков и ценителей» всё-таки имел в себе традиции опознавания лучшего в море посредственного и мусорного, и помимо этого, вполне сложившийся достаточно высокий уровень представления о поэзии, об искусстве словесности в целом.

Казалось бы, мы, сегодняшние, обладающие всеми возможностями прочитать и постигнуть лучшие образцы поэзии прошлого, мы, умудрённые жизненным опытом, начитанные, знающие почти досконально тяжелейшие судьбы поэтов и писателей тревожных лет России, мы все, имеющие свободный доступ к многочисленным исследованиями творчества, мы должны, по идее, априори разбираться в поэзии, испытывать, если и не священный трепет перед талантом, то хотя бы элементарное уважение, зная уникальность этого явления, однако, вместо этого, чувствуется какое-то пренебрежение, типа, «подумаешь, таланты», все, мол, талантливы по своему, «каждый суслик — агроном!», и т.п. веяния доминируют в литературной и окололитературной среде наших дней.

Поэты средней руки, то есть те, кто пишут, максимум, хорошие стишки, или просто ладно, складно создают, время от времени, по сути одни и те же «одноактовые , одноразовые» строчки, ублажают потребности большинства современников «по быстрому понимать текст», и как будто боятся признаться себе самим в том, что есть более высокий уровень Слова и восприятия. Многие из них, преисполненные нежелания различать лучшее и хорошее, скатываются на графоманство, масштабируют свои творческие потуги, не понимая что именно средний уровень стихосложения является крайне губительным для Искусства поэзии. Это как маргарин, съедобен, но вреден для здоровья!)

Некоторые из неуёмных, из кожи вон лезут, распространяя свою творческую продукцию, под эгидой якобы так нужного людям разнообразия.

Разнообразие — это хорошо.
Но только не разнообразие ничтожного, обыкновенного, прозаического в основе своей.
В результате допуска разнообразия, новые волны потенциальных любителей поэзии, сталкиваются, буквально на каждом шагу, именно с «маргарином», и начинают принимать именно его за «масло» поэзии.

То есть вопрос прижизненного признания таланта — это даже не вопрос о том возможно оно или нет, это вопрос о том принимать ли за факт само существования лучшего над всем разнообразно хорошим или вполне пригодным для употребления на досуге? И это вопрос понимания, что только лучшее делает людей лучше, в смысле. создаёт из добреньких, обывателей, плывущих по течению жизни, от детсада до детсада на пенсии, настоящих капитанов или путешественников большого жизненного плавания, способных к выходу лицом к лицу навстречу шторму противостояния жизни человеческой и души человека!

Мы можем ссылаться на то, что прижизненно все таланты были более-менее забыты, во все времена, но мы так же можем или даже обязаны поднять планку требований к себе, к своей современности, потому что ей-то уже, до капли крови, известны цена или себестоимость того, чем она, в части касаемой, восхищается. И в этом смысле, груз на совести, при равном с прошлым весе, намного тяжелее, грех больше, а ответственность выше именно у тех, кто всё знает, а ведёт себя по отношению к талантам ещё хуже, чем люди прежнего времени.

Как быстро появляются любезные некрологи, как медленно отсутствует уважение и распознавание живых!

Всплеск признательности и значимости поэзии в начале и шестидесятых годах, всплеск, которому не помешали ни цензура, ни тоталитаризм, вероятно, объясним вошедшим в пору поколением, впервые обернувшимся не на партсобрания, а на человека, рядом с собой, на его чувства и радости, но этот всплеск быстро закончился и ныне мы в таком упадке, что страшно вымолвить…

—————————-

Действительно, что включает в себя «признание»?

Если, например, разделить аудиторию любителей поэзии на такие группы :

1 группа Графоманы :
это те, которые не просто пишут стихи, а сознательно не знают о своей посредственности, усердно распространяют свои вирши где только возможно, имеют смутные представления о поэзии как таковой и ограниченное восприятие поэтичности. (Примерно, 35-40% от общего количества любителей)

2 группа Просто пишущие стихи :
это те, кто пишет без амбиций, по большей части с юмором относится к собственной писанине, не в каждом случае, но большинстве случаев может отличить, хотя бы в сравнении с образцами поэзии прошлого, стишок от поэзии. (Примерно 20-25 % от общего количества любителей)

3 группа Не пишущие стихи , но читающие поэзию (прошлых лет и современную) более менее регулярно, чувствующие разницу, по крайней мере, между шедевром и словесной подёнщиной. (Примерно 10% от общего числа любителей)

4 группа Не пишущие стихи и не читающие поэзию регулярно, либо эпизодически, либо совсем нет. (Примерно 70-75% от общего количества взрослого населения страны)

———————————————-

Признание поэту важно, прежде всего, в среде любителей поэзии, а именно среди представителей 2-ой и 3-тьей групп. Они основа читательской аудитории поэзии, её надежда и опора. (Это суммарно, примерно 25-30 процентов от общего количества любителей поэзии) Эти группы так или иначе на каком-то этапе жизни бросят баловаться стишками, замещая баловство возрастающим интересом к поэзии как таковой)

Что касается возраста : тщетно поэзии и поэтам искать признание — у тех, кто слишком молод и тех, кто слишком стар) Ещё не готовы, уже не готовы воспринять поэзию.

Бесполезно, в плане признания рассчитывать на современных критиков, редакторов и так называемых деятелей от литературы. Это «пятая колонна», во многих случаях сами пописывают стишки, «увековечивают» собственные персоны больше гораздо, чем помогают поэтам-талантам.

—————————————————-

Итак, в моём личном понимании, признание как нечто заметное в творческой биографии поэта, это, например, когда на любом окололитературном сайте, там где публикуется талантливый поэт, несмотря на отстой редакторского состава, несмотря на засилье, активных как блохи в шерсти, графоманов и несмотря на ставку Администраций на пестование всех со стишками, без разбора, лишь бы деньги несли за анонсы, так вот, если несмотря на всё это поэта знают и избирают в круг чтения примерно каждый третий-четвёртый участник сайта досуга, это можно считать признаком или успехом признания.

Если стихи поэта выходят в лонг листы конкурсов со стишками, если стихи поэта хвалят, да ещё довольно частно, те же люди, которые хвалят графоманов, значит, это не талантливый поэт, не талантливое творчество. Талант пишет поэзию. Поэзия не вписывается ни в какие рамки и представления людей досуга. Это аксиома, своего рода. Талантливое всегда встречает скрытое и явное сопротивление, как графоманов, так и редакторов и скорее отсутствует среди потока, чем присутствует в нём. Поток любит своё и бдит, чтобы чужаков (поэтов и поэзии) не жаловали, терпели до поры до времени, но всё-таки постепенно сживали со свету. Таков закон порядочных людей со стишками.

Итак, признание, в его заметном объёме, это когда начинает работать так называемый народный телефон, когда, безо всяких усилий по продвижению со стороны поэта, его стихи передают, что называется, от сердца к сердцу, из уст в уста, при том, что поэт не участвует в конкурсах, не оплачивает себя в сборниках стишков, никак не рекламирует своё творчество.

Важно помнить, что талант всегда один, его предадут, в какой-то момент, вольно или невольно — практически ВСЕ, все те, кто себя уважает, поэзию любит, цветы на могилки поэтов носит и некрологи пишет, как только, так сразу.

То есть признание — в реальности — это когда из каждой тысячи, которым стихи нравятся, найдутся один или два человека, которые встанут на защиту поэта в трудную минуту его неравного противостояния графоманам всех мастей и оттенков. Это спасение или отсрочка гибели таланта от рук, казалось бы, добросовестных участников любви к поэзии.

Однако, важно не признание как таковое, повторюсь, но переход хотя бы малой части общества от уровня стишков к уровню произведений искусства словесности. Особенно трудно людям перейти от комфортных, понятных, занятных хороших стишков к самой поэзии, которая, с одной стороны, совершенно не является укороченной версией прозы, с другой стороны, совершенно не является высшей степенью стишков, но представляет собой что-то настолько ненужное для жизни человеческой от роддома до кладбища, что трудно вообразить аналогию этой «неземной гостье из будущего»!

Признание поэзии и поэта = это признание кем-то потрясающего и несоизмеримого отличия поэзии от хороших и плохих стишков.

———————————-

В данной теме речь идёт о признании не абы кабы кого, а именно талантов, лучших из лучших каждого времени. Именно ЭТО признание, будучи прижизненным, могло бы сократить количество обывателей от литературы, и увеличить число граждан «Республики Поэзия», что, впрочем, не самоцель, а лишь средство для побега души человека из концлагеря нашего «лучшего из миров». То есть признание таланта это признание самой поэзии, что, в свою очередь, означает автоматический отказ от стишков или поверхностного существования, существования на плоскости. Поэзия предлагает объёмный мир, необусловленный или неограниченный только тем, что может отдельно живущая и осознающая только себя личность или личное сознание. Поэзия это выход на всеохватность, всемирность, если угодно, и этот выход обеспечивают исключительно талантливые поэты и их произведения.

ПРИЗНАНИЕ ГОРАЗДО БОЛЬШЕ НУЖНО ТОМУ, КТО СПОСОБЕН РАЗГЛЯДЕТЬ И ПРИЗНАТЬ ТАЛАНТ, ЧЕМ САМОМУ ТАЛАНТУ!

Признание — это экзамен на зрелость для души, которая устала от активного нечегонеделания и художественной отбываловки окололитературных тусовок и готова на начало пребывания в реальном мире, взамен миру человеческому.

———————————

Что касается градации или «прослойки» поэзии. В моём представлении всё деление скучнее и проще : есть те, кто пишет хорошие и плохие стишки и есть те, кто пишет поэзию. Поэты пишут поэзию, всегда поэзию, которая может быть более или менее удачна в степени своего проявления, но при этом, даже творческие неудачи поэзии несравнимы с творческими удачами хороших стишков, как несравнимы, например, сами по себе, балерина и бухгалтер. Поэзия не есть высшая форма стишков и не есть краткая форма прозы. Она полностью самодостаточна и самобытна. Поэзия это высшая форма сознания или Языка. Отсюда : поэты, которые служат Языку максимально оригинально, глубоко осваивая и преображая лучшее из созданного ранее, такие поэты, их единицы в каждой современности, они называются большими поэтами. Большие, в смысле, масштаба глубины работы с языком, они создают пути и направления, они создают из слов Слово, они лучшие из лучших, то есть владеют Словом на уровне магии, неподвластной или превосходящей даже самое блестящее мастерство, они вращают или оперируют эпохами. Чуть в большем количестве встречаются в каждом времени поэты, которые во всём равны большим поэтам, кроме разве что степени неудержимости служения Языку, именно поэтому они не входят в самый узкий круг больших поэтов.

Какую аналогию можно подобрать для наглядности изображения градации?

Поэты — это пламя свечи.
Большие поэты — это пламя свечи на ветру в кромешной темноте.

Непоэты или производители стишков — это источники искусственного освящения, например, свет фонарика, лампы, люстры.
Чем больше световой электрический поток, тем хуже стишки.

Графоманы, это шибко активные и упрямые непоэты или свет прожектора в лица людей.

——————————————————

Пока Бродский совместим с «блатняком» в каком-то читателе, или пока, например, Цветаева совместима со каким-то стишком, то есть наслаждение от того и другого совершенно равнозначное, можно с уверенностью сказать, что это ещё не состоявшийся читатель поэзии, СКОЛЬКО БЫ ОН НИ ВОСХИЩАЛСЯ ВЕЛИКИМИ ПОЭТАМИ, ЕГО ВОСХИЩЕНИЕ, ЕСЛИ ОНО РАВНОЗНАЧНО ВОСХИЩЕНИЮ ОТ ПРОСЛУШИВАНИЯ БЛАТНЯКА ИЛИ СТИШКА, похоже на то, как если бы человек восхищался гуманизмом, попутно аплодируя палачам концлагеря, мол, как черти, хорошо работают!

Мне кажется, что очень важно не путать известность широкую и признание. Широкая известность при жизни не гарант признания, если считать под «широкой» широту аудитории, например, от любителей отдохнуть под стихи до ценителей, отдающих стихам самые сокровенные мгновения души.

Строчка «Синий туман похож на обман» в составе всей песенки вполне широко известна, как и сам автор, а вот признания в среде тех, кто знает, ценит и любит русскую поэзию этот «туман-обман» автору уж точно не принёс))

————————

Признание таланта…
Что же, собственно говоря, это означает, в смысле состояния общества?
Признавая талант, признаешь не просто конкретного человека, поэта, заодно с этим признаёшь что-то очень важное из того, что на годы и десятилетия упустил в себе самом, поддавшись досугу и представляя поэзию, как кубики слов в хороших стишках, превратившись в читателя понаслышке, того, кто, например, годами имитировал любовь к поэзии, думая что постигнул её суть и сущность, её предназначение и вообще,, связывал искусство с образом некоего официанта у столика, готового услужить клиенту с вопросом в поклоне: «Чего изволите?»

По всему поэтому, возможно, так мучительно трудно для любого любителя поэзии, так сказать, осуществить нападение на собственное самоуважение и на устоявшуюся привычку барского отношения к талантам как таковым.

——————-

Давайте представим обычный день любителя поэзии.

Появилась свободная минутка или часик, можно посвятить это время поэзии. Но не тут-то было! В абсолютном большинстве случаев, по моему ощущению, реализуется такой вариант : зайду на сайт стишков и почитаю стишки из раздела Избранное или редакторские анонсы на главной, а ещё лучше, позанимаюсь досугом, то есть поболтаю или поцапаюсь с себе подобными на форуме. Положа руку на сердце, сколько минут или секунд в году мы тратим на таланты прошлого? Возможно, не ошибусь, если скажу, что в лучшем случае речь идёт о времени в пределах десяти-тридцати минут в год! Ну, конечно, кто-то скажет, а «я вот, однажды, зачитался на сон грядущий, аж таки целый час читал». Но и этот час может пройти без пользы, если, например, не провозглашал текст, если не настроил себя на такой торжественный и священный акт, как будто читаешь последние слова в жизни, а ведь поэзия — это именно такое отношение и прочтение, никак не меньше, это своего рода особая «чайная церемония», это целый ворох раздумий, от отчаяния до брезга надежды, когда входишь в створ стихотворения с обнажённой душой, оголённым сердцем, больше, чем в молитву, потому что знаешь что поэзия, в отличие от хороших стишков, это не для культурного досуга, не для художественной раскраски серого дня, это падение в омут, это на несколько минут перестать быть тем человеком, который переваливает кости свои из понедельника во вторник, пережёвывая пустое с порожним! Вся религия, со всеми её душещипательными легендами, по большому счёту, в подмётки не годится поэзии! Вот как стоит вопрос.

И если кто-нибудь когда-нибудь ТАК подойдёт к поэзии, хотя бы раз в жизни, хотя бы раз в жизни позабыв о себе, как об умудрённом опытом специалисте или как о всезнающем старце или старушке, делающим одолжение поэзии, перечитывая её, то, уверяю всех вас, состоится ТАКАЯ МАГИЯ ВСТРЕЧИ ДУШИ И ПОЭТИЧЕСКОГО СЛОВА, после которой читать на сайте какие-то стишки, неважно с главной страницы или из объёма собственного выбора, покажется настоящим кощунством, позором и скатыванием в вульгарность, возникнет спокойное и устойчивое отвращение к стишкам как таковым! Более того, не понадобится долгих теоретических усилий, чтобы научиться практически сходу отличать поэзию от стишков, автоматически появится и начнёт укоренение в сознании способность на рвотный рефлекс к стишкам, на взгляд на них как на пустую трату времени и предательство Поэзии!

То есть, чем более священный подход к произведениям талантливых поэтов установится у любителя поэзии, тем больше будет открываться глубина высоты великого таинства превращения обыкновенного доброго пенсионера досуга в одухотворённого гражданина Вечности! Это не высокопарные слова, это реальный практический результат простой смены настроя и отношения к поэзии, к произведениям талантов прошлого, например, казалось бы, читанных-перечитанных, но без должного пиетета и сокровенного осознания важности момента.

И уже никакая старушенция-графоманка с регалиями или без них, никакой слезливый ассортимент из разнообразия ничтожного не будет в состоянии отнимать последние годы или шансы жизни трансформировать доброго обывателя в мятежника духа, «любитель» превратится в любящего, то есть теряющего кровь за други своя, за Поэзию, за родное состояние жизни, альтернативное всей грёбаной душевности односложных рифмовок на злобу дня и сезоны погоды, именуемых главным горем и позором нашей современности – СТИШКАМИ…

————————————————————

Спасибо, Соня, за прекрасное участие в теме!

Очень важную детальку Вы подметили, я с удовольствием процитирую :».. читатель — простой обыватель, наш с вами соотечественник или нет, неважно, сейчас и раньше, да и в будущем живёт в условиях постоянного стресса. Работа, семья, финансовое положение, ситуация в стране, мире, здоровье своё и родных и т.д. Он обращается к литературе для того, чтобы отдохнуть душой, а вы его призываете выполнять некие уроки».

Действительно, поэзия — это открытые двери для всех и каждого, и в том числе для тех, кто не особенно искушён в тонкостях поэтического мастерства, но готов, время от времени, отрываясь от трудных дел, различных бытовых проблем, что-то почитать, на чём-то остановить взгляд, сделать паузу и передышку в гонке за «место под солнцем».

Уместно задаться вопросом : в какой связи или в каком отношении именно к такому читателю находится и сама поэзия и её признание в лице своих лучших представителей? Иными словами, надо ли как-то подталкивать, направлять, надо ли самим поэтам помогать такому читателю, рассказывать ему о том, что скрывается за скромным словечком «ПОЭЗИЯ» или лучше положиться на волю случая, на самообразующийся контент и на контингент окололитературных сайтов, на выбор редакций и жюри конкурсов, может быть, действительно лучше всё пустить на самотёк?

Но ведь самотёк и существует уже. Кто, например, здесь в Избе, кроме меня, несчастного Дон Кихота из забытого городка «Поэзия», хотя бы палец о палец ударяет или ударяет в набат по поводу засилья стишков, поверхностного восприятия, подмены поэзии стишками? Никто! Иных уж нет, а те далече… Однако, важна форма подачи: не навязывать, не рассылки делать, типа : «Всем любить Поэзию и бросить стишки!». Но и не замалчивать проблему, если действительно ЛЮБИШЬ СВОИХ СОВРЕМЕННИКОВ, то относиться к ним надо честно, то есть, например, не подхалимничать, не панибратствовать, по типу «Ах, какой шедевр, Ларочка, ну прям, как Цветаева», не конкурсы стишков скармливать или анонсы стишков вывешивать годами, не поддакивать лозунгу толпы: «все таланты, все равны», но пытаться рассказать за что именно проливает кровь поэзия и за что проливают хорошие люди кровь поэтов, какая она, как к ней надо подступиться, чтобы отдача была соответственная. Что плохого в том, если поэт поделится своим опытом взаимодействия с поэзией, как страной мечты, как состоянием, высшем по сравнению обычным сознанием даже самого образованного человека?

Наше время потеряло связь с Искусством, потому что те, кто ЗНАЮТ берегут нервы, помалкивают в тряпочку, а те, кто НЕ ЗНАЮТ, подыгрывают читателю с желанием отдохнуть, мол, милый, вот тебе пара простых строчек, смотри, дорогой мой, не перетрудись, не закипай умишком, прочти и сразу всё поймёшь и полюбишь эту новоявленную поэзию, тебе понравится, отдыхай, голубчик, для этого мы тебе в рифму твою же жизнь уменьшительно ласкаем, чтоб, не дай Бог, не почувствовал ты себя дураком или в никуда живущим обывателем, чтобы рос ты в собственных глазах!

И он, читатель этот, ёлки моталки, он действительно РАСТЁТ над собой. развалился в кресле, похлопывает по плечу Искусство, мол, знаю, видел, слышал, как же, дескать, это как в цирк сходить, только на словах! И этот новосделанный читатель потихонечку намекает — сайтам и редакциям, журналам и творческим вечерам, мол, хватит, кончилась эпоха отрыва Искусства от народных уставших масс, началась вторая революция или эволюция Шарикова в Шарикова, знакомого с Искусством по быстрому, в виде конспекта и перевода с художественной муки на язык быта, офиса, газетного заголовка и символа эс-эмээски! И не надо уже удивляться, что всякий там «священный трепет» превратился в арт декор под чашечку кофе, в тусовку с видом на муки творчества!

———————————

Насчёт «священного трепета»…
Может быть, действительно, «священный трепет» перед Поэзией уже в прошлом?

Каждая современность только на первый взгляд кажется чем-то грандиозным, идущим на слом устоев, имеющим что-то такое новое, что превосходит прежнее. Это милая иллюзия на выбор желающего ею воспользоваться. На самом деле, цивилизация человеческая, в лице каждой новой современности, имеет лишь… как бы это сказать… черты старения или приметы всё более стремительной и масштабной деградации. И этот процесс вполне закономерный. Ещё бы! Научно-технический прогресс уместен только с прибавкой словосочетания «так называемый». Почему? Да, просто, потому, что модернизируется или как бы усовершенствуется исключительно внешний мир, а внутренний мир человека, напротив, сужается, сокращается в объёме дерзновений или в объёме наполнения той самой «жизнью», которую вроде бы мы все живём.

С учётом этой нарастающей деградации, современность можно определить как усугубление диагноза, или как ухудшенную версию каждого абстрактного «вчера». Парадокс, но мы можем стать лучше, если будем «современны лучшему из прошлого». Или можно сказать так : театр «Современник» при Ефремове считался современным, не потому что ставил современные пьесы о современниках, а потому что опережал современников, создавая будущее из прошлого или своим глубоким взглядом на их предшественников!)

Так же, я думаю, и «священный трепет» или священное, самозабвенное отношение к Искусству, в том числе к Искусству словесности. Это не оно в прошлом, не священный трепет оказывается «в прошлом» по отношению к современности, а современники отстают или оказываются «пройденным этапом» по отношению к нему! Я, например, иногда не просто так называю себя «поэтом из прошлого в будущее». Вкладываю в это кредо важный смысл : поэт, создаёт будущее, черпая лучшее из прошлого. Поэт современен будущему, а рядовые в исканиях и раздумьях современники являются пустым местом, то есть, доверившись настоящему, потеряли прошлое, а заодно с ним и будущее!

Иными словами, движение и развитие души происходит не из настоящего времени в будущее, а именно из прошлого в будущее. Только те души, которые, что называется, не позарились на настоящее, сохраняют право на будущее. В этой связи, можно уточнить, например, понятие обыватель : это человек, позарившийся на настоящее, поглотивший себя в нём так, что не заметил, как начал жить на месте или по кругу, стал «точкой» самого себя! Именно такой человек легко расстанется с любым трепетом, и уж тем паче с таким, который священным быть должен, который нужен в подходе или на подступах к тайне Поэзии. Именно такой обыватель или житель настоящего и есть пройденный этап жизни, отработанный вхолостую ход мысли, причём, удивительно, но абсолютно вне зависимости от количества добрых дел и намерений, поступков и действий, если в жизни человека не возникает как бы духовного причастия к прошлому, то и в условной, но вполне реальной стране под названием Искусство ему места не находится, ни в качестве создателя, ни в качестве адресата. Что это значит для жизни человека? — Всё. Поскольку, именно искусство есть единственная дееспособная альтернатива для души — всему тому пути в никуда, по которому её на аркане или подшофе ведёт цивилизация внешнего мира.

Развитие души — это внутренний процесс. Никакие «гигачаты и «ИИ» не в состоянии развивать душу, никакая наука не заменит человеку его единственную реальность — мир его представлений, чувств, ощущений, всё, что мы называем внутренним миром. И в данном случае, так называемый священный трепет это не лирическое отступление, не художественно оформленная вывеска, это та самая высота чувств, на которой существуют любовь и верность, дружба и преданность, честь и совесть, достоинство и свобода.

Пусть обыватель, хоть сто тысяч раз кичится своей современностью, пусть обыватель-точка, называющий себя «современным», тешит себя надеждой, что новые возможности науки и техники вкупе с престарелой ложью легенд, ставших религиями, создадут ему условия для комфорта и развития. Этот «блеф для Сталина» или это всё лишь иллюзия в розовых очках, которая уже сейчас в миллионах судеб успешно упирается в пустопорожнюю, опростившуюся, нищую духом, немощную, брошенную на произвол старость — старость не только тела, но и самой души, ставшей неинтересной для Провидения. Жизнь на дивание или человек на диване в услужении у ИИ — вот единственное будущее, его лучшая версия, уготованное тем, кто увлёкся настоящим, изобразил из себя современника, по типу «без штанов, но в шляпе!»)

Тем, кто легко уравнивает, в плане уделения внимания, какие-нибудь стишки и творения талантов не стоит особого труда отстранить себя от необходимости обретения совершенно особого состояния сознания для того, чтобы оценить по достоинству то, что называется искусством. Но и жизнь в долгу не остаётся! Как ты ко мне, так и я к тебе! Вдруг, на каком-то этапе существования, человек, уравнявший «высокое и приподнятое над землёй», ощущает себя на обочине собственных мечтаний и надежд, оказавшись в окружении пусть и привычных, но вполне серых, типовых, скучных — людей, событий, мыслей и чувств. И в этой серой компании можно занять себя чем-то увлекательным. Но однажды, как будто Шариков, который, помните, смотрит на себя в зеркало, и у нас, зрителей, возникает какая-то щемящая душу жалость, опустошённость от отражённого в зеркале НЕВЕДОМО ЗАЧЕМ ВОЗНИКШЕГО существования…

То есть, обходя священное, не стоит думать, что ты его обходишь стороной, процесс, как минимум, обоюдный, оно так же обходит тебя стороной. Возможно, именно это смутное ощущение упущенного священного состояния, которому так же есть точка невозврата, мы и обязаны многим так называемым угрюмым состояниям, когда «здоровый цинизм» привел к больной или ущербной, угрюмой душе, которую каждый день всё лучшее в жизни аккуратно и вежливо обходит стороной…

«ТМ» я не читаю. Мне не интересны творческие мастерские, в которых творческая помощь сведена к штопке или накладке заплаток на сплошную дыру, или к перелицовке того, что в принципе носить невозможно или неприлично!)

——————————————————-

Приветствую Вас, Александр, спасибо за душевное внимание к теме!

Я, на основе Вашего комментария, прямо сейчас подумал : возможно, надо вести разговор о важности признания каждым из нас, на словах любящих поэзию, важности особого отношения к ней и её создателям, такого отношения, которое, со знанием дела и в согласии с совестью, ставит вопрос «ребром» : например, любитель поэзии, однажды скажет в лицо самому себе так : если я заявляю себе, что люблю поэзию, то, во-первых, обязан знать кардинальное отличие её от стишков, как хороших, так и плохих, а во-вторых, обязан, ни при каких соблазнах не разменивать её на стишки, не совмещать её с почитыванием, пописыванием стишков, то есть обязуюсь, перед Богом и погибшими поэтами, не совершать внутреннюю измену предмету своей любви! Даже если все вокруг меня будут трендеть о разнообразии, о доступности, о простом и безобидном самовыражении! Да, я могу и часто хочу что-то срифмовать или полюбопытствовать, что там пишет категория любителей, но отныне и навсегда, сам рифмую «в стол», а к публичным рифмовкам стишочников отношусь не просто сдержанно, а с чувством горечи за то, что не понимают насколько сильно захламляют ростки и путь поэзии и поэтов!

Вот такая, примерно, клятва, наедине со своей совестью, если она однажды станет насущной потребностью для любителя поэзии, значит, жизнь свою он уже прожил не зря, значит, не опоздает он или она к очередной травле, забвению и замедленной гибели очередного таланта, расправа над которым свершается буднично и легко прямо на глазах у всех любителей поэзии, добрых и порядочных людей, живущих в ранге рядового в литературном море разнообразия или в ранге редактора, критика и та далее.

Всё просто, Александр.

Можно читать друг другу, годы напролёт : Вы ему Блока, а он вам Пастернака, можно расходиться во мнении что лучше удалось Есенину — лирика или «Страна негодяев», но главное, чтобы любовь к тому и другому была не на словах, а в Слове, чтобы любовь эта была не на словах, а на деле, на том ДЕЛЕ СОВЕСТИ, которое начинается внутри себя, с перехода от «могу и делаю» или от «хочу и буду» к новому принципу : «могу и хочу, но не смею!».

Любить поэзию, значит, любить живых талантов во имя уже погубленных теми, кто считают себя, по ошибке, порядочными людьми! (с)
Вот Вам мой афоризм на память.

Посмотрите «дизлайки» в этой теме и поймёте кто именно и как именно убивает лучшее, открытое настежь и глубокое в высоту, хладнокровно, исподтишка, в отместку, не моргнув глазом, методично, убивает, гнобит не за качество Слова, а всего лишь за напоминание, что у некоторых людей вся великовозрастная жизнь, оказывается, требует перезагрузки совести, восприятия, чистого листа!

Подлость свершается буднично.
Подвиг свершается внутри себя.

УБИЙЦАМ ПОЭЗИИ

Почти всем участникам всех околопоэтических сайтов посвящается

Я смотрю, сквозь фальшивую твердь декораций картонных,
На, лишённые почерка, мысли – двуногие пятна шагающей плоти.
Между жизнью и смертью притоплены дни, как понтоны, –
Переправа готова для вас, по колено в крови переход, ну, идёте? –
Подгоняет толпу кто-то сверху и топотом общим
Наполняется путь в никуда… – Люди, просто, скажите : откуда такое,
Отчего так мертвы?! Но напрасно вопросами ропщем,
Может лучше оставить нам гибель искусства в покое?

И похлопают нас по плечу, мол, Есенин Серёжа,
Не расстреливал он по темницам, когда мы по горлу его полоснули!
И штыками, как в Доме Ипатьева, – в грудь искорёжен –
Облик Слова… Убийцы с охотою срежут полёт предрассветный косули…
Кровь стекает с цены в рост бездарнейших строчек, по капле
Отмеряют часы гибель чувства : как заперли насмерть, как Фирс заколочен!
И стоит тишина в этом, сыгранном в жизни, спектакле,
Переполнена смехом, до слёз улыбается очень.

Я смотрю вам в глаза… Вам, убийцам поэзии, сердце навеки –
Отдаю! Вы не знаете что вы творите, пол скользкий от горя, поверьте,
Ваши тысячи тысяч стишков – похоронки в конверте,
Каждый прожитый день ваш – по локоть в дожде
битый час и минуты калеки!

Я с толпою один на один, с громким чувством утраты.
Ввысь опущены руки. Молчанье, как выстрел в затылок. Глаза в небо взмыли.
Может быть, всё вокруг меня сон? Ночь, дождёшься утра ты,
Чтобы обняли душу с портретов своих: Гумилёв, Мандельштам, на могиле
Неизвестной – краснеют цветы, как закат на рябине;
Чтоб позор страшно милых в безумстве людей скрыл туман, да погуще, погуще!
Жжёный ужас стишков – выжгут боль, как клеймо на рабыне –
Шибанёт смрадом гибель, как будто бы залпом
в затылки нам гимн всемогущий.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125103000334

—————————————————-

К разговору о «священном трепете», когда выходишь на кромку Поэзии.

Мне бы хотелось представить участникам темы несколько своих впечатлений от прочтения нескольких стихотворений великих поэтов.

Эти впечатления уместились в книжку «Поэтическое восприятие».

Поэтическое восприятие.
Из личного опыта постижения поэзии.

Наращивать восприятие, углублять дистанцию и совершенствовать ракурсы духовного обзора, отрывать себя от земного притяжения или от плоскости академически образованного первоклассника Искусства для взлёта на высоту сотканного из тончайших нюансов мировосприятия, присущего гражданину Поэзии или гражданину Неба, и всё это несмотря на всю рутину будничной жизни — очень трудная, но и благородная цель усилий. Я понимаю насколько затруднительно осуществить такой взлёт над собственным самоуважением и жизненным опытом всем, кто годами переливает досуг из пустого в порожнее, но хотя бы попытаться, хотя бы подумать о такой возможности, это я желаю всем участникам этого сайта и форума!

Напоминаю, что для верного результата надо выбрать какой-то сокровенный момент, сердце должно быть чистым от мести и предубеждений, но и учащённым до набата, надо сказать себе, что поэт Вадим Шарыгин, творчества которого я толком не знаю, этот выскочка, считающий себя лучшим поэтом нашей современности, этот возмутитель спокойствия, который посмел мне, умудрённому жизненным опытом человеку, предположить, что я ничего ещё толком не знаю на той кромке бездны находящегося, что называется Искусством словесности, который посмел предложить мне как-то по новому переосмыслить казалось бы уже пройденное, получит от меня маленький кредит доверия, на час или два, так, ради хохмы, но в этот час я поработаю внутри себя, я попробую внять его голосу, хотя заранее знаю, что ничего не получится, но я попробую…

Скажите себе, хотя бы примерно так, и читайте в голос, представьте себе, что от каждой строчки, которую Вы сейчас прочтёте, зависит судьба ваша не Небесах, как будто вся жизнь на кону и в строчках, например, этих стихотворений заключен последний шанс на преодоление вальяжной самости.

А, вдруг, получится…
А если нет, извините, и спасибо за попытку.

—————————————————

Боис Пастернак

Раскованный голос

В шалящую полночью площадь,
В сплошавшую белую бездну
Незримому ими – «Извозчик!»
Низринуть с подъезда. С подъезда
Столкнуть в воспаленную полночь,
И слышать сквозь темные спаи
Ее поцелуев – «На помощь!»
Мой голос зовет, утопая.
И видеть, как в единоборстве
С метелью, с лютейшей из лютен,
Он – этот мой голос – на черствой
Узде выплывает из мути…

Это произведение наваждения поэзии. Это «раскованная», раскрепощённая, распущенная, не не распутная, распахнутая поэтом, как дверь навстречу долгожданному гостью, поэтическая речь, которую провозглашает само пространство поэзии, не ограниченное контурами вещей и предметов, а так же возможностями воображения воображаемого читателя, не имеющее привязок к «линии горизонта» обыкновенного восприятия… Если музыка записывается с помощью нот, то голос поэзии запечатлевается поэтом на сетчатке глаз читателя, на алой парусине воображения с помощью «непрерывного Слова», то есть не отдельных словечек, согнанных во временные шеренги стишка, как это бывает сплошь и рядом в непоэзии или в хороших/плохих стишках, но в слитный, сплочённый мотив, гул, порыв ветра, сметающий всё на своём пути, скажем: смахнувший горшок с геранью на старом подоконнике, а заодно ещё какие-то блики на разбивающемся, треснувшем и уже опадающем осколками оконном стекле, бегут на пол какие-то бумаги, птица затянута в воронку этого маленького смерча, мысли, всё осмысляющие и всё осмысливающие, привычно ожидающие своей очереди на разъяснение смысла, вдруг, выветрились, высвободились от него проклятого, выпорхнули из круглого отверстия скворечника головного мозга, воображение оголилось, оказалась обнажена какая-то смутная суть жизни, метельная, мятежная, метафоричная, в коей метель, например, вроде бы определяется «как лютейшая из лютен», возможно, «лютейшая» означает здесь струнную силу и мощь какого-то аккорда, или нет, это, скорее всего, просто подвернувшееся под ураганный натиск поэтического вдохновения – однокоренная связка {лют-ейшая из лют-ен} – благодаря которой «эстетика звука» смеётся над «этикой смысла», вскруживая и без того очумевшую голову какому-нибудь неопытному туристу по закоулкам вселенной поэзии, какому-нибудь старательному недотёпе, озадаченно скуксившемуся где-то посреди сгустка строчек этого стихотворения, мол, что здесь такое творится? – о чём это всё, зачем это всё сказано, где тема, сюжет, смысл, мораль «той басни такова», где литературный герой, где хотя бы «я помню чудное мгновенье…»?

Но привычка выуживать «смысл» принудила меня всё-таки задаться вопросом о «содержании» этого стихотворения. Да, есть «со-держание», так же как есть «содержание» у моей жизни, но на вопрос «какое оно?», из чего состоит? Оно не «состоит», оно «зовёт, утопая», и голосом «на чёрствой узде выплывает из мути»… Содержание состоит из смутного ощущения? Да, пожалуй, не более того. Не менее чем! Это ощущение неопределённости предлагает, прививает во во мне Пастернак! А как же миллионы стишков с их темой, выпирающей из самое себя и «мораль той басни такова»? А вот так, поэтической натуре — «темы» не достаточно, по определению, нужен язык, нужно воплощение темы в Слове, нужна речь, которой тема воспользовалась к моменту соприкосновения с глазами и гортанью читающего, нужен перевод «с повседневного на божественный», то есть на язык, которым говорят : само небо, облака, корни деревьев или перьевая ручка, а может быть, письменный стол или «раскованный голос»…

—————————————————-
Осип Мандельштам

«Ласточка».

Прочтите начальные строфы несколько раз, прочтите вслух и прочтите, как говорится, пошевеливая губами, при этом, постарайтесь расставить интонационные акценты, определитесь с приемлемым для вас ритмом, почувствуйте настроение, состояние, строй этого стихотворения, и очень прошу: не пытайтесь сходу «освоить содержание», не старайтесь «понять» строки и строфы, просто, позвольте себе, хотя бы пару минут, полного доверия к автору, или просто считайте, что вы читаете текст на не родном вам языке. Практически, так и есть, текст подлинной поэзии – для обыкновенного человека, то есть для человека неимущего в поэзии, неискушённого в её нюансах, не породнившегося ещё с её тайным очарованием, представляет собою некий словесный массив чужой речи, а лучше сказать – омут, перед которым предстаёшь в сумерках или ночью, чувствуешь его затаённую и неведомую глубину, бездну в которую так боязно, и так тянет броситься с головою!

Вначале напоминаю весь текст стихотворения Мандельштама «Ласточка»:

«Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поется.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветет,
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывет,
Среди кузнечиков беспамятствует слово.

И медленно растет как бы шатер иль храм,
То вдруг прикинется безумной Антигоной,
То мертвой ласточкой бросается к ногам
С стигийской нежностью и веткою зеленой.

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,
И выпуклую радость узнаванья.
Я так боюсь рыданья Аонид,
Тумана, звона и зиянья.

А смертным власть дана любить и узнавать,
Для них и звук в персты прольется,
Но я забыл, что я хочу сказать,
И мысль бесплотная в чертог теней вернется.

Все не о том прозрачная твердит,
Все ласточка, подружка, Антигона…
А на губах, как черный лед, горит
Стигийского воспоминанье звона»
1920

А теперь, сконцентрируемся, например, на первых двух строфах:

«Я слово позабыл, что я хотел сказать,
Слепая ласточка в чертог теней вернётся,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт.
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывёт.
Среди кузнечиков беспамятствует слово…»

Что ж, строфы отзвучали… Стихотворение ещё не улеглось в сознании, но давайте, остановимся, переведём дух, отдадим самим себе отчёт в том что с нами уже произошло, то есть какое воздействие на нас оказали прочитанные, обретшие наш голос строки. Зададимся вопросом: прочитав первую и вторую строфы стихотворения, — что практически мгновенно возникло в сознании, какие именно ассоциации?

Я предложу вам свою градацию впечатлений, состоящую из четырёх «если», а вы самостоятельно определите кое из этих «если» ближе всего к тем мгновенным ощущения, которые вызвало у вас первичное прочтение этого стихотворения.

1.
Если это только, например, распознанные : плохая память автора, как главная забота и смысл написания стихотворения, и ослепшая ласточка из первой строфы, а из второй строфы вами опознана красота природы, например: ночь, поле, кони и т. п., то это будет означать, что у вас начальный уровень восприятия, или что у вас плоское, поверхностное восприятие, при котором все объёмы впечатлений, которыми богат текст произведения поэзии сводятся к предметным значениям слов и ценность стихотворения определяется количеством встретившихся сходу понятных, лично вам знакомых словосочетаний. Всё незнакомое проглатывается по-быстрому, без аппетита, по принципу: «уж если дали бесплатно подкрепиться, то поем, но не будет мне сытно, не обнаружу в миске «мяса содержания», не обессудьте, благодарности не будет!». «Поем» побеждает «поём».

2.
Если это попытка выстроить историю, зафиксировав «забывчивость автора», как главную тему и «главных действующих лиц» уже в первых двух строфах: сам автор, ласточка, птицы, бессмертник, табун, ещё птицы, кузнечики и т. п., — значит, ваше восприятие — это восприятие прозаического человека, у которого чтение этого стихотворения есть «перекур», краткий отдых от процесса проживания в непрерывной прозе собственной жизни. Прочитал первую и вторую строфу какой-то там (очередной?) поэзии и не обнаружив стройности повествования, не найдя явного «чёткого описания происходящего», не обнаружив «содержания», уже находится на грани потери интереса к тексту, а то и в эпицентре зарождающейся в душе враждебности, читая, скорее по инерции, чем увлечённо, с трудом воспринимая «странные», «бесполезные», «беспомощные» строки и словосочетания странного стихотворения.

3.
Если вы, прочитав первую и вторую строфы, почувствовали некое свойство зарождающегося в стихотворении мира, если вы погрузились в состояние мира созданное в вас поэтом, например, состояние тишины, безмолвия, значит, у вас, как минимум, имеется в наличии поэтическое восприятие, точнее говоря, у вас минимум поэтического восприятия, такого, которое, не акцентируясь на предметных значениях слов, практически мгновенно суммировало их, обнаружило «красную нить» или подспудный смысл происходящего в стихотворении и погрузилось в «терпкий аромат чужестранных специй», параллельно узнавая и фиксируя его конкретные источники, оставаясь, при этом, в рамках содержания, сохраняя дистанцию между собою и стихотворением, воспринимая стихотворение, как красивую, неведомо зачем и для кого сделанную игрушку, на которую можно какое-то время полюбоваться и потом отложить в сторону и жить дальше, любуясь многочисленными другими словесными игрушками, почти такими же как эта, лишь с другим сочетанием форм и красок.

4.
Если же, мгновенно возникшее в вас состояние, например : слепота, тишина, безмолвие — явились для вашего восприятия не финальной, а лишь начальной, отправной точкой, и вы мгновенно ощутили «ключевое», уникальное слово или словосочетание первой и второй строфы, например: «беспамятство», как существительное, как нечто существующее и «беспамятствовать» в качестве глагола, действия, невидимого глазу «движения самой жизни», «движения неподвижности», да к тому же, вы параллельно с этим, оценили уместность, уникальность и уместность эпитетов первой и второй строфы, таких как: «слепая ласточка», «чертог теней», «с прозрачными играть», «прозрачные гривы», оксюморон «сухая река», «бессмертник», означающий и название растения, и тайную мечту каждой души человеческой, — и после всего этого — погрузились в состояние: не просто тишины — в состояние непростой тишины — в состояние безмолвия, но не бессловесного и беззвучного безмолвия, а в мир безмолвно вымолвленных речей, звуков, гулов, в мир «множественного состояния поэтической материи», пребывание в коем настолько же условно, эфемерно, незримо, насколько и реально для гражданина поэзии, для «гражданина обратной стороны мироздания»!

Мир этот только частично вмещается в «беспамятство строки». Беспамятство — не оболочка, не внутренний контур предела, но состояние выхода — стояние взгляда, стояние ветра, стояние времени — словно, у «движущегося» вагонного окна, напротив, одновременно возникающего, изменяющегося и удаляющегося пейзажа…Именно в таком состоянии вы готовы для рандеву со третьей и последующими строфами стихотворения.

И это значит что ваше восприятие равно восприятию «небесного» подхода к поэзии. В случае наличия у вас восприятия высшего уровня или четвёртого «если», вам наверняка хватит запаса «беспамятства», сновиденности для постижения происходящего в третьей, и во всех дальнейших строфах, и во всём стихотворении в целом. Например, в момент прочтения третьей строфы, к найденному ключевому «беспамятству», вы автоматически, согласно выработанным ранее навыкам и вашей личной читательской традиции, наверняка присовокупите дополнительный объём впечатлений: с помощью подобранной вами нужной интонации, верно угаданного ритма, верно прочувствованного настроения текста, в котором звучат «беспамятные строки». А к концу провозглашения третьей строфы вы уже, буквально, сроднитесь с желанной метаморфозностью повествования, когда всё свободно перетекает из одного в другое, всем существом своим воспринимая этот, именно этот, главный смысл происходящего — условность, неопределённость, непредсказуемость и какую-то, почти младенческую расслабленность и доверительность, возведённую гением поэта в образ и принцип жизни, который, вероятно, изначально был заложен в человеке, знаком человеку, но утерян со временем, в процессе непрестанной борьбы человечества за выживание. И вы ещё, конечно, оцените то, с какой филигранной, грациозной точностью, с какой изобразительной силою выписана поэтом, например, «замедленность», и то, как искусно беспамятство строки увязано автором с замедленностью. Вы успеете восхититься неожиданностью, нежданностью образов, без потери здравого смысла, без утраты чувства меры.

«Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования. Надо перебежать через всю ширину реки. Загромождённой подвижными и разноустремлёнными китайскими джонками, — так создаётся смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников : они не скажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку» (Осип Мандельштам)

Я так же как и вы, мои сотоварищи по постижению поэзии, прочитал сейчас это стихотворение… Вот-вот только, отзвучали надо мною две первые строфы стихотворения Мандельштама… Мгновенно во мне возник… что бы вы думали – полёт. Как будто бы я ждал только «ключ на старт» или порыва ветра, чтобы взлететь, и вот, язык, Слово, найденное, неназванное и наделённое Мандельштамом звуком и ритмом, слово в буднях позабытое, вдруг, мгновенно слилось с каким-то поворотом головы моей – к детству или может быть, ко всем невысказанным за всю мою жизнь переживаниям, которым не нашлось подходящих словесных обозначений, а Мандельштам, зная это про меня, своего даль-далёкого в веках современника, создал такое начало, такую первую строку, которая, как вожак, потянула за собою всю стаю, взмыло ввысь с крутого виража. И моё привычное «бодрствование по земле» испарилось или преобразовалось «сон по небу». Я почувствовал «полёт», как часть речи – речь, язык начинают полёт, а не крылья и моторы – вот мысль, озарившая меня. Мандельштам подарил мне только что не столько даже «полёт», сколько «небо для полёта» моего воображения»! Вот, оказывается, что такое поэзия – она, в отличие от всевозможных хороших, то есть пусть даже складных в рифмах и ладных в образах, стишков, благодаря необыкновенности, необычайности языка, укрощённых чувством меры и знанием стиля, создаёт пространство или небо для моего воображения, а это, в свою очередь, означает что поэзия создаёт иного меня, большего и с большей степенью независимости от состояния обыкновенного сознания, при коем «еле-еле душа в теле»…

Марина Цветаева
«Над синевою подмосковных рощ..»

Над синевою подмосковных рощ
Накрапывает колокольный дождь.
Бредут слепцы калужскою дорогой, —

Калужской — песенной — прекрасной, и она
Смывает и смывает имена
Смиренных странников, во тьме поющих Бога.

И думаю: когда-нибудь и я,
Устав от вас, враги, от вас, друзья,
И от уступчивости речи русской, —

Одену крест серебряный на грудь,
Перекрещусь, и тихо тронусь в путь
По старой по дороге по калужской.
1916 г.

Это стихотворение я, невольно, начинаю вполголоса, шелестом листьев проходят перед глазами первые две строки, затем, «ывае-ывае» с неба журавлями доносится вторая строфа, затихая, завершаю всё, выдыхом-вздохом, уже почти шёпотом…

Постарой-Подороге-Пока-Лужской…

Звукопись стихотворения подобна одиночным/одиноким ударам колокола в пасмурный, непременно в пасмурный осенний день, округа «накрапывает» медноносными каплями… «Не жалею, не зову, не плачу», буквально, через шесть лет, уже совсем в другой стране, другого поколения поэт отзовётся на то как именно «бредут слепцы» в пророческом (на весь оставшийся для России путь) стихоподношении Цветаевой…

А как великолепно рассказана «старость честного человека в России» – одной строкою, в которой всё в виде «ничего не надо» и «никого вокруг»:

«Устав от вас, враги, от вас, друзья…»

Уходящее в туманную даль стихотворение, бредёт, ослепшее, уставшее – из уст, из горла Марины, которой на момент сотворения этих строк всего-то ещё только двадцать четыре года!
Это очень русское душою стихотворение – ничего не прославляющее, никакими «душевными» словечками не напичканное, как это сплошь и рядом в стишках бывает, но какое же близкое к Родине, к Лермонтову на Родине, здесь даже слова «люблю» нет, а любовь есть – ко мне, к тебе, нынешний, слушающий тот же колокол, тот же клин в небе, такой же шелест дождя и шагов…

«По старой – во имя Отца…
По дороге – и Сына…
По калужской – и святого духа…

Слышится мне? Да, но поэзия – выше молитвы, потому что не просит ничего, не вымаливает, не выпрашивает, но выкрашивает в тона и ритмы, с которыми «тихо тронусь в путь» и «во тьме», пусть, но «поющих»! Поэты голоса создают. На «прекрасной» дороге!

«Душный сумрак кроет ложе,
Напряженно дышит грудь.
Может, мне всего дороже
Тонкий крест и тайный путь.»
(Осип Мандельштам)
——————————————————
Два эпитета: «тонкий» для креста и «тайный» для пути. Пригодятся поэзии, если что…

——————

Ещё одно стихотворение Бориса Пастернака, давайте провозгласим его вслух, надо подобрать верный ритм, добиться непрерывности произнесения, без запинок, надо свыкнуться, сжиться с текстом, поскольку поэзия, в отличие от хороших и плохих стишков, требует голоса, озвучивания, провозглашения строк таким образом, чтобы ритм найденный стал вторым, а то и главнейшим содержанием, поводырём нашего сознательного «ослепшего» ради внутреннего прозрения, сменяющего обыкновенное «разглядывания текста»:

Борис Пастернак
Метель

1
В посаде, куда ни одна нога
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
Ступала нога, в бесноватой округе,
Где и то, как убитые, спят снега, —
Постой, в посаде, куда ни одна
Нога не ступала, лишь ворожен
Да вьюги ступала нога, до окна
Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.
Ни зги не видать, а ведь этот пасад
Может быть в городе, в Замоскворечьи,
В Замостьи, и прочая(в полночь забредший
Гость от меня отшатнулся назад).
Послушай, в посаде, куда ни одна
Нога не ступала, одни душегубы,
Твой вестник – осиновый лист, он безгубый,
Безгласен, как призрак, белей полотна!
Метался, стучался во все ворота,
Кругом озирался, смерчом с мостовой…
– Не тот это город, и полночь не та,
И ты заблудился, ее вестовой!
Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.
В посаде, куда ни один двуногий…
Я тоже какой-то…Я сбился с дороги:
– Не тот это город, и полночь не та.

В эссе «Поэт и время» Марина Цветаева пишет: «Есть нечто в стихах, что важнее их смысла: их звучание». А вот ещё выдержка из Цветаевой (»Искусство при свете совести»): «Состояние творчества – это состояние наваждения… Состояние творчества есть состояние сновидения, когда ты вдруг, повинуясь неизвестной необходимости, поджигаешь дом или сталкиваешь с горы приятеля. Твой ли это поступок? Явно – твой (спишь, спишь ведь ты!). Твой – на полной свободе, поступок тебя без совести, тебя – природы… Кто-то мне о стихах Пастернака: – Прекрасные стихи, когда вы всё так объясняете, но к ним бы нужно приложить ключ. Не к стихам (снам) приложить ключ, а сами стихи ключ к пониманию всего. Но от понимания до принимания не один шаг, а никакого: понять и есть принять, никакого другого понимания нет, всякое иное понимание – непонимание».

И вот, я начинаю погружение в сон стихотворения «Метели». Это сон Пастернака, и это сон самой метели, сон внутри сна, с первых строчек произносимых вслух во мне, будто разгорается, колеблясь, свеча – всё время новое сгорающее пламя которой остаётся тем же самым в своём горении, так и здесь, в вращающейся воронке стихотворения – рефрены, видоизменяясь немного, в ногу идут, много идут, могут, ведут…. Да это же я, моя жизнь, твоя жизнь, его жизнь, листом осиновым, подхваченным метелью, нет, голосом метели, нет голосом того что стоит за метелью – чего-то глухого и опустошённого, но влекущего к себе, голосом неведомого промеряется глубина бездны, это билет в один конец! Чей это «город», «чья это «полночь», в которой тропинка стиха уже и не видна почти, и никого кругом, и стал листом – безгласным, безгубым, в ворота, одни душегубы, холодок по спине лезвием, художественный ужас человека, решившегося… туда, «где и одна» повисает на краю пропасти одной строки, а «нога» уже начинает следующую строчку – вот он, наглядный словесный портрет или графическое изображение пропасти наваждения…Тебя уже не найдут, слышишь, мой, читающий инобытие наощупь обладатель души, решившийся на «ознакомительное падение» в пропасть поэзии, но, оказывается, здесь, не падают «наполовину», здесь не подают на блюде ответы, здесь не галерея образов в рамках на стенах жизни, как это бывает в стишках – здесь лицом к лицу с бездной, с рамкой, обрамляющей холст с проломом наружу — в кромешную ночь чужого пространства, по которому идут поэты и ценители поэзии, растопырив руки, натыкаясь на Неведомое, теряя привычное ощущение «я» и «не я»; здесь борьба с неоконченной нескончаемостью, с нескончаемой незавершённостью, с неумолчным гулом жерла, в которое проваливаешься – не по причине любопытства, но в поисках нового дома, нового состояния жизни, не потому что делать нечего на досуге, а поскольку выхода нет, сыт по горло человеком обыкновенным, плоским существом, умирающим от разлук, на поверхности сущего!
Кому страшновато стало – ещё не поздно вернуться – к «ясно, как день», к стишкам, к мешкам макулатуры о том, что осенью дожди, а зимой лыжники, а на стенах передвижники…

«Поэтическое я проступает как преданность души поэта особым снам, и это не воля его, а тайный источник всей его природы. Я поэта есть я сновидца плюс я творца слова. Поэтическое я – это я мечтателя, пробуждённое вдохновенной речью и в этой речи явленное» – вот, Марина Цветаева вновь помогает нам справиться с «Метелью» Пастернака, постичь не постижимое иначе чем через «голосовое сообщение» для самого себя – читайте поэзию голосом, а непоэзия, она и в голос читаемая окажется безголосой или однозвучной, как зевок зеваки, или в обнимку с «медведем, который на ухо наступил»…

———————————

Я нахожусь в квартире очень близких мне людей. Та, которая в ней жила с самого детства, ушла на небо. После неё — пространство квартиры осиротело, наполнилось такой тишиной, которую не решаешься нарушить даже шёпотом. На своих местах : мебель и вещи, всё как прежде, и всё уже совершенно иначе. В квартире задёрнуты шторы. Молчание входит в каждый шаг, метр, в каждый вдох и выдох. И только шум проспекта, просачиваясь сквозь закрытые окна, напоминает о том, что жизнь продолжается…

Именно здесь я решаюсь прочитать одно стихотворение Роберта Рождественского, собственно, всё начинается с книги его избранных стихов, принадлежащей той, которая своим уходом устроила эту тишину навсегда посреди коридоров и комнат. Книга избранных произведений Рождественского ещё хранит между страницами её закладочки, полоски белой бумаги. Я наугад открываю одну закладку и, вдруг, буквально упираюсь взглядом в строки, которые, подобно трубам органа, начинающим реквием, начинают своё медленное звучание, начинают свой скорбный путь в моей душе. Стихотворение это посвящено Борису Васильеву, написано в далёком уже 1982 году. Я помню этот год… Тогда, кажется впервые, мне стало очень тоскливо в мире людей и захотелось уйти, я рвался куда-то, куда-то в детство, в собственный рай, наполненный животворящим воображением, когда я жил внутри себя, будучи как рыба в воде, утопал в счастливой возможности жить как та стрекоза из басни Крылова, которая «всё пела», «и под каждым ей листком был готов и стол и дом»…Я помню 1982 год, когда впервые моё так сокровенно затянувшееся детство закончилось, в приказном порядке, грянула какая-то моя чужая, взрослая жизнь и всё что она предлагала, весь спектр профессий, возможностей, казался мне сплошным огромным куском угля, или каким-то самолётом с мотором и шасси, но без крыльев. Этот самолёт мог только ездить по плоскости земли, а полёт был уже для него невозможен… Я был студентом уже второго курса МАИ, брал предметы не талантом, не призванием, а усидчивостью, измором, так сказать… Изнурение сказывалось…

Но пора вернуться к замолчавшей тишине квартиры и книге стихов, открытой мною, по её закладке, на странице одного стихотворения Роберта Рождественского.

Впервые за много дней в этой квартире зазвучал голос, и это был голос поэзии, она, моим голосом, давала мне знать, что к ней, к этой самой поэзии приходишь не бравым шагом, не уверенным в себе человеком из мира профессий, понедельников и пенсий с детским садом, а потерянным, замолчавшим, засмотревшимся в какую-то бездну самого себя, взрослым ребёнком, у которого отняли всё, всё, кроме последнего слова и именно это Слово обретает форму поэтическую, с чередой созвучий в окончаниях строк или шагов, зрячим по белому, с комом в горле и ослепшим для всего прочего взглядом…

Итак,

Роберт Рождественский

За датою – дата.
Простой человеческий путь…
Всё больше
«когда-то».
Всё меньше
«когда-нибудь».
Погода внезапна,
но к людям, как прежде, добра.
Всё крохотней
«завтра».
И всё необъятней
«вчера».
Найти бы опору
для этой предзимней поры.
Как долго мы –
в гору.
За что же так быстро –
с горы?!
Остаток терпенья
колотится в левом боку…
Всё реже:
«успею».
И всё невозможней
«смогу».

1982
—————————————————————

Я провозгласил, разместил в голос эти строки в массе навсегда умолкшей тишины этой квартиры и …
Я понял её закладку, как будто воочию увидел, как она, расшевелила губами эти же самые строки поэта, как она позаботилась обо мне, о нас, оставшихся, любящих её, чтобы мы жили не годами и месяцами, и даже не неделями, а днями и минутами каждого дня! Я привёз эту книгу к себе домой, прочитал все страницы с её закладками, я заново как будто открыл для себя Роберта Рождественского, но главное я понял, что кто-то когда-нибудь обязательно придёт и к моим стихам, не парадным входом, а так, проскользнув с чёрного входа в некогда белую душу свою, уставшую от обыкновенных слов (просто или сложно написанных) и какое-то моё стихотворение, совершенно заброшенное в забвение моими куда-то спешащими современниками, и это будет весь смысл моего многолетнего поэтствования. Так всё устроено. Ради одной встречи каких-то нескольких строк и взгляда, строки и голоса, уже не своего, а читательского, который, читая, делает звуки от строк своими, родными, единственными, и звучание свечи строки будет передаваться из уст в уста, из рук в руки, из одной тишины в другую…

Ещё мне стало мучительно жаль… чего именно?

Того, наверное, что толпы людей со стишками, ГОДЫ НАПРОЛЁТ, мусолят свои ОБЫКНОВЕННЫЕ, похожие друг на друга в своей ОБЫКНОВЕННОСТИ, как две капли воды, строки, сложенные в столбики стишулек, а настоящие строки, собственно поэзия поставлена в общую очередь на внимание и прочтение… И ничего нельзя изменить!
Можно залить кровью поэтов полы каждой квартиры каждого человека, пишущего от всей души не дар от Бога, а просто слова, и даже это не поможет. Всенародное, многомиллионное помешательство на стишках, уравниловка талантов и посредственности, настырное усердие графоманов — каждый день и час, каждую минуту (!) делают жизнь миллионов людей — ОБЫКНОВЕННОЙ, земной, ДО гробовой доски… И ещё смеют валить с больной головы на здоровую, поэтов обвиняют в неуважении к своему культурному свинству — публичному стишочничеству на досуге, на костях русской поэзии!

Я стоял, обнимая строки стихотворения Рождественского, в мёртвой тишине квартиры, я нёс на руках эти израненные строки, слышал как тёплая кровь их стекает по моей одежде, а в это же самое время кто-то, например, подсчитывал количество метафор, звучных рифм в стишках очередного конкурса на досуге и между вечным и временным разрасталась пропасть, рождались нечастные дети, которым уже приготовили миллионы ОБЫКНОВЕННЫХ слов, а значит, и судеб, тех развоплощённых слов, которые стали холопскими хозяевами нашей дворянской (нашего двора) мечты и владельцами, поседевшей от ужаса, обезумевшей от горя совести…

—————————————

Мне бы хотелось обратить особое внимание всех людей, неравнодушных к поэзии, на ЧРЕЗВЫЧАЙНУЮ сложность её постижения, которая, во многих случаях, базируется на необходимости для любителя поэзии, рано или поздно, принимать трудные решения относительно самого себя, то есть честно отвечать на вопрос совести: «в каком отношении к непрекращающейся гибели и к прижизненному забвению, охаиванию талантов ты находишься?»

Именно, благодаря этой чрезвычайной сложности постижения, поэзия «отсутствует наедине со всеми» или остаётся неведомой для всех категорий любителей, для всех уважающих себя порядочных людей, вне зависимости есть ли у них литературное или филологическое образование, вне зависимости от декларированной ими любви к тем или иным поэтам и их произведениям.

«Но так же как мало иметь уши, дабы слышать музыку, и глаза, чтобы толковать о живописи, так и для того, чтобы оценивать стихи… Именно профессионалы пера чаще всего не догадываются, что их грамотность и даже литературная начитанность ещё совсем не обеспечивают чутья к поэзии. Нечто другое тут необходимо – что имеет отношении скорее к «составу личности», чем к литературному образованию.» (Ирма Кудрова)

Давайте разбираться, друзья мои, в том числе, поддержавшие эту тему и осудившие её!

Признаюсь, что я со своими стихами, со своим уровнем творчества : слова и восприятия, просто, не могу заставить себя читать стишки как таковые, в том числе стишки потока этой площадки. Делаю колоссальное усилие, чтобы довести до завершения, например, обзор какого-нибудь конкурса. Вынужденное пребывание в стишках в этом случае сходно для меня с нахождением в тесной коморке со спёртым воздухом, в которой все как бы вповалку выкрикивают, по сути, одно и тоже стихотворение, только на разные голоса. Некоторые, впридачу, присобачивают к стишку миловидно навязчивый мотивчик : слюнявое завывание или брутальный хрип ИИ. Текст этого суммарного общенародного произведения напоминает мне текст плаката или лозунга, календаря природы, записку Швейка на сапоге убитого товарища, клятву верности «до основанья, а затем…» на партсобрании завода «Серпом по молоту», страничку из бульварного романа «Хрен редьки не слаще», конспект разговора соседок в автобусе о мировых проблемах на фоне подорожания масла и похолодания, или сценарий мыльного сериала, типа «Мёртвые не потеют, осенью красиво, а богатые тоже плачут»))

Если добавить к какофонии потока непрерывные конкурсы по принципу : «выберем лучших из худших!», или «Пишем стихи со словами: старуха, корыто, разбитое», то, надеюсь, станет понятнее желание граждан поэзии (поэтов и читателей) по возможности увиливать от необходимости сказать кому-то творческий диагноз, что-то, типа : «Спешу вас успокоить, выздоравливающая больная, вы «пишите на ладан», то есть так же угасающе бездарно, как все остальные, только ещё лучше!»)

Приходится держать Язык поэзии за зубами толпы!)) И держать дистанцию от всей массовой словесной диареи и «ночного стихоиспускания» дневных графоманов со стажем.

—————————

Но вернёмся к существенному!

К той сложности постижения поэзии, с коей я начал этот пост.

Что происходит?

Почему даже самые любящие поэзию люди, образованные, отзывчивые, знакомые со многими произведениями практически всех классиков поэзии, остаются вне её как таковой? То есть восхищаются не тем,чем надо бы восхититься, любят вовсе не то, за что поэзия надеется её полюбят и за что поэты душу на алтарь плахи кладут!

Отчего у многих ЭТИХ людей возникает такая двойственность поведения в отношении к поэзии? – Скажем : и Цветаеву любят, и стишки почитывают, пописывают, да ещё в конкурсы их суют, тусовкой восхищаются, аплодисменты принимают, то есть и о поэтах скорбят, и досуг стишками наполняют ничтоже сумняшеся, как бы в параллельном режиме любят поэзию?!

На двух стульях пытаются усидеть.

Вот тут-то, вероятно, и выходит на первый план тот самый «состав личности», о котором в приведённом выше отрывке пишет Ирма Кудрова.

Вот тут-то и возникает вновь «священный трепет». Если относиться к поэзии как Родине, родному дому, матери, отцу, любимой, как к единственному ДОМУ, то, конечно, и со стишками собственными, особенно публичными, притормозишь, и в мероприятиях тусовки принимать участие не будешь. Но почему у одних людей любовь к поэзии означает : родину, дом родной, любимого человека, которого не предать, последний глоток воздуха, исповедь на смертном одре, и т.п. А у других любителей поэзии всё сводится к слову «нравится», «любопытно», «интересно», «в этом что-то есть», «время покажет»… и т.п.?

А потому, что у одних людей есть уже осознание степени сакральной важности поэзии, превосходящей любую, даже самую гениальную прозу чем-то таким сакральным, чем-то таким сплочённым или сжато-концентрированным, какой-то такой пронзительной сплочённостью лазерного луча сознания, которым бессмысленно и опасно даже просто подсвечивать себе шаги в подвале дома в поисках запропастившегося утюга или освещать какое-то помещение для комфортного ужина и чтения; поэзия превосходит всю прозу не краткостью как таковой, а не соизмеримой с нею ёмкостью этой краткости, неважно какая выбрана строка : длинная или короткая и сколько строк уместилось в стихотворение, краткость поэзии — это прежде всего краткость концентрации, то есть невероятно концентрированная мощность неисчерпаемости ассоциаций, плюс к тому метаморфозность образного ряда и сверхудалённость от повествовательности и возможности пересказа, вот именно всё это делает поэзию или состояние сознания под именем поэзия — не от мира сего, чем-то совершенно противостоящим и противоположенным всему содержанию жизни людей, исправно живущих человеческую жизнь, каким бы опытом, интеллектом и образованием они ни обладали! И как же досадно, что со всеми своими возможностями, поэзия котируется у обыкновенных людей лишь как одна из форм их обыкновенности.

Для одних людей – читать произведение поэзии – значит, жить.
Для других, не менее хороших и уважающих себя людей, – читать произведение поэзии – значит, читать, с большим или меньшим удовлетворением от прочитанного, не на уровне вдох-выдох, а так, как обычно смотрят со стороны : текст – это одно, а читающий текст – это другое.

Но не только поэтому большинство якобы знающих и любящих поэзию людей вовсе не постигли её, остались за её пределами, за пределом её беспредельности.

Нет чутья на поэзию!

Любой хороший (то есть более менее ладный в рифмовке и образах, складный по форме, с чувством что-то злободневное говорящий, тему приземлённую или для жизни человеческой раскрывающий) стишок – уже автоматически принимают за поэзию. Но поскольку стишок – это не «штучный товар», это ВСЕГДА И ВСЕНЕПРЕМЕННО ЧТО-ТО ЗНАКОМОЕ, что-то, что вот только вчера или сегодня слышал, что-то, что очень близко находится к тебе сегодняшнему, который такой же как вчера и другим быть не собирается, – вот и возникает чутьё… на хороший, удобный стишок, вот и возникает автоматическое приятие текста, мол, мой, свой в доску, «я тоже так думаю», «прямо мои мысли»…

NB!

И вот эта незатейливая, такая доступная сходу, такая не требующая даже голоса при прочтении – со знакомыми образами, такая приятная на ощупь глазами копия тебя самого или застрахованная от смерти и несчастных случаев простота хуже воровства, вот эта тёплая труба отопления или батареечная близость стишка к тебе – уравновешенному, образованному по диплому, уставшему от быта, постаревшему не просто телом, но уже и душой, никогда в жизни не рискнувшему здоровьем и жизнью за что-то нематериальное, согласному на капельку отдыха от изнуряющего темпа и проблем жизни – прямо-таки бальзам на душу, пей и закусывай, наслаждайся, хвали до одури, что не побеспокоил тебя стишок по-настоящему, не ткул фэйсом в собственную ничтожность, не указал тебе путь вверх, но по поверхности, по поверхности, «попа верхностью» – и даришь ты себе иллюзию, мол, есть у меня чутьё, разбираюсь, едри о мать, в ней, в поэзии!

И все стишульки, стихуёчки, стишата, стишенции от старушенции – всё и навсегда, до последнего удара сердца поэзией теперь называется, все они теперь твои братаны, друганы до гробовой доски, все они вровень с тобой! Тут миллионами слов ворочают! И все солидарны с тобой – от выпускников Литературного института, до сталевара на пенсии : стихи – это здорово! Это для всех и каждого, кому делать нечего, кто измотался, заскучал, приболел, кому отдых нужен от братьев по разуму, они хорошие друзья, приятное общение, хорошее настроение и всё, что волнует твою душу!

И у стишков есть свой алфавит : там на «Ц», например, Цветаева, на «П», например, Петропупкин и Пастернак, и т.д., и т.п.

И в этой общей алфавитной массе, конечно, не грех, и Цветаеву полистать и Пастернаком восхититься – НА ДОСУГЕ, как в гости сходить, в музей, как поесть сытно, поел, поблагодарил от всей души, и дальше пошёл…

Поэтому Вадим Шарыгин, например, со своим стихотворением в преамбуле этой темы, «закрыт» с перевесом в ноль голосов, и это так же нормально, как то, что люди, его хвалившие, нахваливают недавний конкурс со стишатами поголовными! Всё это категории одного порядка. На плоскости выскочек в высоту нет, здесь равенство : «Умри ты сегодня, я – завтра», все одинаково устали и хотят отдохнуть.

Можно это понять?
Можно!

Отдыхайте, друзья мои, и если стишки помогают вам, если стишки для вас, как пивная с хорошей компанией, то я, просто, порадуюсь за вас, что вы нашли для себя отдушину, отраду, и встану в вашу общую очередь, без обид, но с чувством глубокой задумчивости…

—————————————-

«ТЕТ-А-ТЕТ ПОЭТА С ВЕЧНОСТЬЮ»

Так назвал Иосиф Бродский стихотворение Марины Цветаевой «Новогоднее». «Действительность для Цветаевой — всегда отправная точка, а не точка опоры..» — писал Бродский. Для поэзии поводом к стихотворению почти всегда является не реальность, а как раз нереальность. Более того, — продолжает Бродский, — «наличие конкретной, физической реальности, как правило, исключает потребность в стихотворении».

Образованному поэтическому профану Адамовичу, в своё время, всё мерещилась нарочитая выспренность Цветаевой («она постоянно воспаряет безо всякого к тому повода», писал он), Бродский же именно в этом усматривал замечательное достоинство истинной поэзии.

Каковы же признаки поэзии?
Пожалуйста :

Перепады ритмов, новизна образов, оригинальность замысла, богатство лексики, звукопись, при которой смыслы раскрываются только в оглашении, в звучании, в голосе читателя, не переводимость на язык прозы, создание условий, когда сам Язык становится наиглавнейшим содержанием стихотворения, при любой заявленной теме, присутствие так называемой отрицательной способности или пребывание текста в неопределённости, когда правда не может обойтись без вымысла или полуправды… Разрушительной силе «трезвого рассудка» поэзия поэтов от Бога противопоставляет свой величайший дар — умение от чего-то отвернуться, чего-то избежать. Без этого дара просто не может быть поэта! Много пишется прозаичных стихотворений, «в которых больше интеллекта, чем веры, больше слов, чем голоса. Которые больше — выход, чем выдох» (Иосиф Бродский).

И как далеки, даже самые хорошие стишки, от всего этого!

——————————————————

И когда берёшь в руки «Новогоднее» Марины Цветаевой, то озаряешься догадкой что такое «правда небесная», которая «против правды земной».

Что же это за «правда небесная», которая есть у поэзии, и которая выступает, в абсолютном меньшинстве своих носителей против огромной банды стишков с их «правдой земной»?

И та и другая вроде бы правдой называются. Но почему противостоят друг другу?

Поэзия ЗНАЕТ насколько трагична, преступна, безбожна человеческая жизнь и человеческие наука и религия. То есть «правда небесная» — это прежде всего правдивое отношение к действительности. О чём бы ни говорила поэзия, она всегда говорит о трагедии человека. И лишь читатели понаслышке думают, что у поэзии есть стихи о природе, погоде, о чём-то, что облагораживает человеческую жизнь. Нет! Слово Поэзии гораздо глубже, тоньше, интонация поэзии всегда печальна, даже в ворохе радостных слов…

«Правда небесная» — это правда о достоверности или той картинке, которую создаёт сознание внутри себя, которая является, по сути, единственной реальностью человека, вопреки всем потугам стишков и их «правды земной» свести жизнь души человека к тому, что творится вокруг него.

Я пишу стихотворение — я живу.

Написал, первый день после — праздник, «почивание на лаврах».

Второй и последующие — мучительное возвращение в ад человеческий, не потому даже, что войны, старение, несправедливости, подлости, гонения и т.п. А поскольку, сознание вынуждено возвращается в такое состояние, в котором удобно и комфортно только плоским, поверхностным, инертным людям, плывущим брёвнами по течению, бредущим. как осёл в гору, везущий поклажу альпиниста. Жизнь под управлением потока, топлы, безликости, как в беспаспортном колхозе «Большое дышло», с трудоднями, вместо денег, крошками хлеба вместо хлеба…

Это не значит, что я не умею смеяться и радоваться, шутить, балагурить, отдыхать, наслаждаться мгновением, и т.п. Конечно умею, но ЖИЗНЬЮ я называю то состояние, когда делаю мысленно всё то же самое, но не на фоне заплёванных тротуаров и судеб, безногих солдат и офицеров, безотцовых детей, обколотых подростков, оплаканных могилок, осмеянных талантов, охаянных мечтателей! Когда счастье не на чужом горе, когда здоровые дядьки и тётки, старухи и старички не шамкают стишками, нахваливая друг друга и весёлый досуг на моей крови, на крови Цветаевой и Есенина, Рубцова и Тарковского, на крови и распятии всех, кого любят, почитают и почитывают!

П о т р я с е н и е от торжества ничтожного!
Шок …
Стыд и горечь!

Вот, что я например испытал от недавнего конкурса на форуме. «КИНО» ужаса, очередная порция 100% — ного примитива, торжества убожества бездарных слов, мыслей, пира во время чумы.
А сколько ещё таких мероприятий впереди — сотни, тысячи, годами,…

ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА ЛЮДИ?
ЭТО ХОРОШИЕ, ДОБРЫЕ ЛЮДИ,
ТАКИЕ ЖЕ УБИЛИ ЕСЕНИНА, РАСПЯЛИ ЛЕГЕНДАРНОГО ХРИСТА…
ОНИ ВСЕХ УБИВАЮТ, КТО ВЫШЕ ИХ, НЕНАРОКОМ, ПРОСТО, ПОТОМУ ЧТО ДОБРО У НИХ ПОСТАВЛЕНО НА ПОТОК ОДИНАКОВОСТИ,
И ОНИ НЕ В СОСТОЯНИИ ХОТЯ БЫ ЗАДУМАТЬСЯ О ВУЛЬГАРНОСТИ ПРОИСХОДЯЩЕГО!

Наивный, мне всё кажется, что могу что-то изменить, что десятки тысяч людей на досуге вдруг изменятся, проникнуться, одумаются, что поэзия восторжествует хотя бы раз в жизни, когда ни одно из поданных не будет принято… Дон Кихот несчастный!)

Улыбаюсь

Я беру в руки «Новогоднее»,
я беру на руки смерть одного поэта, ставшую одной на двоих.
и голосом отгораживаюсь от блевотины творческих будней моих современников,
готовых растерзать меня, отвергающего напрочь их дешёвую, как душа в теле, «правду земную»,

они нас всех поубивают…

Но мы, раз, два , три и обчёлся, мы другие в высоту своего Неба.
Они видят это Небо, только отражённым в луже под ногами,
Им НЕ НАДО ЭТОГО НЕБА!
Они любят поэзию, как красивую надпись на надгробии, любят вскользь, мимоходом, исподлобья, сверху вниз, с кнутом по глазам, мол, знаем мы тебя, Поэзия,
ты такая же, как мы все…хорошая…

Истекает строчками «Новогоднее»…

Марина Цветаева

С Новым годом — светом — краем — кровом!
Первое письмо тебе на новом
— Недоразумение, что злачном —
(Злачном — жвачном) месте зычном, месте звучном
Как Эолова пустая башня.
Первое письмо тебе с вчерашней,
На которой без тебя изноюсь,
Родины, теперь уже — с одной из
Звезд… Закон отхода и отбоя,
По которому любимая — любою
И небывшею — из небывалой.
Рассказать как про твою узнала?
Не землетрясенье, не лавина.
Человек вошел — любой — (любимый —
Ты). — Прискорбнейшее из событий.
— В Новостях и Днях. — Статью дадите?
— Где? — В горах. (Окно в еловых ветках.
Простыня.) Не видите газет ведь?
Так статью? — Нет. — Но… — Прошу избавить.
Вслух: трудна. Внутрь: не христопродавец.
— В санатории. (В раю наемном.)
— День? — Вчера, позавчера, не помню.
В Альказаре будете? — Не буду.
Влух: семья. Внутрь: всё, но не Иуда.

С наступающим! (Рождался завтра!) —
Рассказать, что сделала узнав про…?
Тсс… Оговорилась. По привычке.
Жизнь и смерть давно беру в кавычки,
Как заведомо-пустые сплёты.
Ничего не сделала, но что-то
Сделалось, без тени и без эха
Делающее!
Теперь — как ехал?
Как рвалось и разорвалось как —
Сердце? Как на рысаках орловских,
От орлов, сказал, не отстающих,
Дух захватывало — или пуще?
Слаще? Ни высот тому, ни спусков
На орлах летал заправских русских —
Кто. Связь кровная у нас с тем светом:
На Руси бывал — тот свет на этом
Зрел. Налаженная перебежка!
Жизнь и смерть произношу с усмешкой,
Скрытою — своей ее коснешься!
Жизнь и смерть произношу со сноской,
Звездочкою (ночь, которой чаю:
Вместо мозгового полушарья —
Звездное!)
Не позабыть бы, друг мой,
Следующего: что если буквы
Русские пошли взамен немецких —
То не потому, что нынче, дескать,
Всё сойдет, что мертвый (нищий) всё съест —
Не сморгнет! — а потому, что тот свет,
Наш, — тринадцати, в Новодевичьем
Поняла: не без- а все’-язычен.

Вот и спрашиваю не без грусти:
Уж не спрашиваешь, как по-русски
— Nest?1 Единственная, и все гнезда
Покрывающая рифма: звезды.

Отвекаюсь? Но такой и вещи
Не найдется — от тебя отвлечься.
Каждый помысел, любой, Du Lieber,2
Слог в тебя ведет — о чем бы ни был
Толк (пусть русского родней немецкий
Мне, всех ангельский родней!) — как места
Несть, где нет тебя, нет есть: могила.
-Всё как не было и всё как было.
-Неужели обо мне ничуть не? —
Окруженье, Райнер, самочувствье?
Настоятельно, всенепременно —
Первое видение вселенной
(Подразумевается, поэта
В оной) и последнее — планеты,
Раз только тебе и данной — в целом.
Не поэта с прахом, духа с телом,
(Обособить — оскорбить обоих)
А тебя с тобой, тебя с тобою ж,
— Быть Зевесовым не значит лучшим —
Кастора — тебя с тобой —
Поллуксом,
Мрамора — тебя с тобою, травкой,
Не разлуку и не встречу — ставку
Очную: и встречу и разлуку
Первую.
На собственную руку
Как глядел (на след — на ней — чернильный)
Со своей столько-то (сколько?) мильной
Бесконечной ибо безначальной
Высоты над уровнем хрустальным
Средиземного — и прочих блюдец.
Все как не было и все как будет
И со мною за концом предместья.
Всё как не было и всё как есть уж
— Что списавшемуся до недельки
Лишней! — и куда ж еще глядеть-то,
Приоблокотясь на обод ложи,
С этого — как не на тот, с того же —
Как не на многострадальный этот.
В Беллевю живу. Из гнезд и веток
Городок. Переглянувшись с гидом:
Беллевю. Острог с прекрасным видом
На Париж — чертог химеры галльской —
На Париж — и на немножко дальше…
Приоблокотясь на алый обод,
Как тебе смешны (кому) «должно быть»,
(Мне ж) должны быть, с высоты без меры,
Наши Беллевю и Бельдеверы!
Перебрасываюсь. Частность. Срочность.
Новый Год в дверях. За что, с кем чокнусь
Через стол? Чем? Вместо пены — ваты
Клок. Зачем? Ну, бьет, — а при чем я тут?
Что мне делать в новогоднем шуме
С этой внутреннею рифмой: Райнер — умер.
Если ты, такое око — смерклось,
Значит жизнь, не жизнь есть, смерть не смерть есть,
Значит — тмимся, допойму при встрече! —
Нет ни жизни, нет ни смерти, — третье,
Новое. И за него (соломой
Застелив седьмой — двадцать шестому
Отходящему — какое счастье
Тобой кончиться, тобой начаться!)
Через стол, необозримый оком,
Буду чокаться с тобою тихим чоком
Сткла о сткло? Нет — не кабацким ихним:
Я о ты, слиясь дающих рифму:
Третье.
Через стол гляжу на крест твой:
Сколько мест — за’городных, и места
За’городом! и кому же машет
Как не нам — куст? Мест — именно наших
И ничьих других! Весь лист! Вся хвоя!
Мест твоих со мной (твоих с тобою).
(Что с тобою бы и на массовку —
Говорить?) что — мест! а месяцов-то!
А недель! А дождевых предместий
Без людей! А утр! А всего вместе
И не на’чатого соловьями!

Верно плохо вижу, ибо в яме,
Верно, лучше видишь, ибо свыше:
Ничего у нас с тобой не вышло.
До того, так чисто и так просто
Ничего, так по плечу и росту
Нам — что и перечислять не надо.
Ничего, кроме — не жди: из ряду
Выходящего (неправ из такта
Выходящий!) — а в какой бы, как бы
Ряд — вошедшего б?
Припев извечный:
Ничего хоть чем-нибудь на нечто
Что-нибудь — хоть издали бы — тень хоть
Тени! Ничего, что: час тот, день тот,
Дом тот — даже смертнику в колодках
Паматью дарованное: рот тот!
Или слишком разбирались в средствах?
Из всего того один лишь свет тот
Наш был, как мы сами только отсвет
Нас, — взамен всего сего — весь тот свет.

С незастроеннейшей из окраин —
С новым местом, Райнер, светом, Райнер!
С доказуемости мысом крайним —
С новым оком, Райнер, слухом, Райнер!

Всё тебе помехой
Было: страсть и друг.
С новым звуком, Эхо!
С новым эхом, Звук!

Сколько раз на школьном табурете:
Что за горы там? Какие реки?
Хороши ландшафты без туристов?
Не ошиблась, Райнер — рай — гористый,
Грозовой? Не притязаний вдовьих —
Не один ведь рай, над ним другой ведь
Рай? Террасами? Сужу по Татрам —
Рай не может не амфитеатром
Быть. (А занавес над кем-то спущен…)
Не ошиблась, Райнер, Бог — растущий
Баобаб? Не Золотой Людовик —
Не один ведь Бог? Над ним другой ведь
Бог?
-Как пишется на новом месте?
Впрочем, есть ты — есть стих: сам и есть ты —
Стих! Как пишется в хорошей жисти
Без стола для локтя, лба для кисти
(Горсти)?
— Весточку, привычным шрифтом!
Райнер, радуешься новым рифмам?
Ибо правильно толкуя слово
Рифма — что’ — как не’ — целый ряд новых
Рифм — смерть?
Не’куда: язык изучен.
Целый ряд значений и созвучий
Новых.
— До свиданья! До знакомства!
Свидимся — не знаю, но — споемся!
С мне-самой неведомой землею —
С целым морем, Райнер, целой мною!

Не разъехаться — черкни заране.
С новым звуконачертаньем, Райнер!

В небе — лестница, по ней с Дарами…
С новым рукоположеньем, Райнер!

— Чтоб не за’лили держу ладонью. —
Поверх Роны и поверх Rarogn’a,
Поверх явной и сплошной разлуки
Райнеру — Мариа — Рильке — в руки.

Bellevue, 7 февраля 1927

————————————————————

Не реальные отношения, а прежде всего сама смерть Рильке явилась главным толчком к созданию этого великого поэтического произведения. Да, Бродский прав, Цветаева как бы пользуется поводом показать на какой острой грани, на каком краю пропасти существует поэзия, как осыпается последняя земля под ногой поэта.. Строчки-комья, строчки-камни, строчки-птицы с изломанными крыльями… А вы, современники и потомки, вы уже догадались о чём-то?! Вы всё такие же, с камнями в руках, ну, кто первый бросит камень, кто без греха? И камни обыкновенных слов летят в голову Поэзии.. И нет им конца и краю…

————————————-

Спасибо, Сергей, за пожелание «ноши», типа, вот убьют, тогда и поговорим!

«Ирония» в том, что я действительно ещё живой, извините за эту оплошность, и моё прижизненное забвение, которое обеспечивают моему творчеству добрые, уважающие себя люди, как бы любящие поэзию, ни в какое сравнение не идёт с той каторгой и голгофой, которую создали моим предшественникам такие же добрые, образованные, уважающие себя убийцы поэтов и поэзии. Однако, не забудьте, что сволочей хватает на все времена!) Это талантов всегда дефицит, мало так же тех, кто руку подаст помощи и поддержки в трудную ежедневную минуту. Но наблюдателей с умным видом. взирающих на то, как гнобят, замалчивают, охаивают поэтов-талантов, всегда предостаточно. Это и графоманы, то есть активно-агрессивные посредственности, и всевозможные пенсионеры духа, то есть приземлённые или обыкновенные в чувствах и восприятии люди, это весь штат редакций, редколлегий, жюри конкурсов, администраторов литературных ресурсов, это такое огромное количество прекрасных людей, что если бы они выстроились в цепочку, то она точно соединила бы по линии времени уже погубленных с ещё погибающими у всех на глазах!

Так происходит, я имею в виду непрекращающееся прижизненное забвение и погубление лучших из лучших, потому что у значительной части губителей, просто напросто, нет глубокого в высоту представления о поэзии, о её ценностях, миссии на земле, о себестоимости её усилий, о её сути и сущности. Но не только это. И графоманы, и многие другие, те кто себе на уме относительно происходящего, вполне способны отличить талантливое Слово от любого просто хорошего стишка. Но их совесть, доброта и внимание, их любовь к поэзии строго заканчивается там, где, вдруг, перед ними возникает творчество, действительно превосходящее весь массив, прежде всего, добротных или хороших стишков, в том числе стишков их собственных, которые они как бы узаконили и приняли считать за поэзию.

Талант губят, не плохие — люди, стишки — а ХОРОШИЕ.
Талант прижизненно умирает от рук тех, кто знает что делает!

Талант не нужен приятной компании людей, у которых всё на своих местах : там клоны клепают, здесь мораль молотком в головы вбивают, за углом творчески ремонтируют стишки, прямо по курсу выбирают «лучших из худших» в конкурсах для отдыха посредственностей на досуге,, типа «напиши стишок со словом «хрень», подсчитывая для определения победителей количество метафор, запахов, звуков и чуть ли ни букв в словах. Есть ещё самообман : филолог со стажем не может поверить что этого недостаточно для постижения поэзии, знаток правил стихосложения не может поверить, что этого архи недостаточно для постижения поэзии, и т.д.

Люди тусуются годами, приятно общаются, в смысле, хвалят взаимно друг друга за одинаковость, сходу понятность своих творений, они быстро и безо всяких усилий узнают себя в другом, таком же обыкновенном творческом человеке, и благодарны ему уже за то, что не напоминает, не намекает даже, на трагедию пустоты целой прожитой жизни. Осуществляется разнообразие ничтожного! Это разнообразие и поддерживают благообразные фарисеи, которые справедливо гнали этого пророка-выскочку, возмутителя спокойствия, предложившего, вместо ежедневного взноса от души, вклад самоотверженности в какое-то, не понятное им, «Царствие Небесное»!

Доминирующим представлением о поэзии является то, в котором она представляется, максимум, как художественная раскраска или отдушина для обыкновенного, не развивающегося, остановившего духовный поиск человека, живущего в своём «царствии земном». И церберы, цепные псины, которые стоят на страже этого милого времяпрепровождения ничего бы не смогли сделать, если бы им, тем или иным образом, ни помогали рядовые участники отбываловки, обменивающие совесть на возможность публично демонстрировать посредственность, и тем самым, хотя бы как-то сохранить статус кво своего остановившегося пути развития.

Дело не в признании или непризнании, дело в том, что обыкновенное не бывает постоянным, оно, как хорошее болото, топит душу человека, скукоживает её до такого маленького объёма, который становится полностью прикладным, то есть к моменту последнего удара сердца все образованные по диплому, все ловко обманувшие себя любители досуга, оказываются перед единственной правдой : придётся умереть полностью, такой минимальной душе, которая стала похожа на стишок, нет места на Небе, не потому что Небо такое строгое, а просто потому, что Небо это более высокий уровень состояния сознания, это несравнимо более глубокий или тонкий уровень восприятия, и все «ерои» земного существования, со всеми регалиями земного опыта, все УЗКИЕ специалисты, все доброделы, послушные исполнители и почитатели потока, остаются у разбитого корыта, им НЕЧЕМ жить на Небе, а на земле ресурс тела тоже закончился и судя по развитию событий цивилизации грабежа и разбоя, другого шанса на земное воплощение может и не предоставиться, то есть ни читатели, ни писатели, ни богу свечка, ни чёрту кочерга, ни на земле, ни на небе…

Так что не в признании дело, а в том, что поэзия может помочь человеку выйти на следующий уровень существования, который всегда выше прежнего.
Так всё устроено.

Могу ошибаться!
А что, если не ошибаюсь?
Так или иначе, Вы можете хотя бы задуматься обо всём сказанном, прежде чем с гонором умного земного человека всё отвергните!)

——————————————

Между поэзией и стишками лежит препятствие непереходимое : могилы и сама гибель талантливых в слове и восприятии поэтов от рук и при попустительстве хороших людей, которые, как всегда, не смогли, не поняли, не успели, не заметили, не знали… Поэтому, вместо прижизненного признания важности отличия поэзии от хороших и плохих стишков, в каждом времени имеется только прижизненное непонимание, неуспевание, незнание, нежелание, невозможность и небрежение.

Большое хотя и «видится на расстоянии», но расстояние это, каждый проклятый раз, больше, чем жизнь большого поэта. Если бы было по другому, то и жизнь человеческая была бы совсем другой.

Это окровавленная норма каждого времени : временные люди не знают, не чувствуют, не принимают, не понимают вечное.
Поэзия СОЗДАЁТ жизнь. Хорошие и плохие стишки, хорошо и плохо, соответственно, ОПРОЩАЮТ жизнь.

Мало кто может даже догадаться о том, в каком тотальном одиночестве находится лучший, то есть талантливый и в Слове, и в восприятии, находится большой поэт, то есть веками и эпохами ворочающий, как будто вращающий чайную ложечку в стакане, или создающий ключевые акценты или условия развития души на фоне широчайшего и глубочайшего в высоту обобщения явлений, событий внутренней жизни человека!

Тотальность одиночества лучшего поэта каждого времени включает в себя не просто какое-то большое количество непонимающих совершенно, не просто большое количество озлобленных завистников, но в главном, само время и всё врЕменное и временнОе, вместе со всем тем вполне достаточным для культурной жизни количеством приятного досуга, которым охвачены сотни тысяч так называемых любителей поэзии.

Противостоять ВРЕМЕНИ — вот задача бОльшего, чем понятие Время, поэта.
Поэт создаёт Вечность. Его Слово нельзя «понимать» привычным образом, его речь и правда — не от мира сего, и не для мира сего.

NB! Большой поэт — чужой среди своих, чужой в родном в доме, где уважают себя больше, чем поэта и поэзию, где все всё уже знают, где всем всё ясно и понятно, сходу и по быстрому, где все «одинаково разнообразные», где любое количество моря становится лужей, а всё огромное небо в ней же и умещается; где уже не смеют возразить самому себе, где уже опоздали оглянуться на себя и умерли задолго до окочура своего тела!

Мы читаем одни и те же стихи, ходим по одним и тем же улицам, смотрим на одно и то же небо, живём на одной планете, но

В РАЗНЫХ ВСЕЛЕННЫХ!

Вы наблюдаете нашу гибель и кровоточение нашего Слова, наше счастье не принадлежать вам и наши радости освободиться от вашего счастья на крови, нашу свободу от толпы и наше служение Языку, вы купаетесь в нашей крови и в нашей любви, которая выше, чем поддакивание вам, нахваливание вас, которая любит вас правдой о том, какие вы есть и каими могли бы быть.

Вы не понимаете ТАКОЙ честной любви, вы не готовы к поэзии как таковой, как бывает не готов человек начать сначала, в том числе в разгаре или под занавес собственной жизни. Инстинкт самосохранения выше призрачной манки какой-то неведомой тайны, какого-то «царствия небесного» или высшего состояния сознания, под именем ПОЭЗИЯ. Для вас поэзия — это просто плед на ночь, пейзаж на стене комнаты, клубника со сливками в креманке, это публичное высказывание от всей души в столбик без спросу совести, это приятная компания, задушевный разговор, краткое содержание прозы и приятно пахнущие розы, не более того.

И будут гибнуть ребята на фронте, и будут рождаться несчастные дети у несчастливых матерей, и будут махать пустые руки над пустыми кастрюлями, и будут шапками закидывать патриотизм на «ура», и будут старые поглупевшими, а молодые отупевшими, но НИЧТО и НИКТО не изменит порядка вещей, когда обыкновенное, став синонимом омерзительного, будет господствовать над жизнью к смерти, под дудочку стишков уводя строй двуногих душ в бездну невменяемости…

Поверх времён раскрывает трагедию людей со стишками великий противник отбываловки,
погубленный Михаил Лермонтов в концовке стихотворения «Дума»:

«…Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом».
1838 г.
—————————————————————————————

ПОЭЗИЯ ГИБЕЛИ

1.

Ещё одна
скатилась по щеке –
на петербургский снег каналов и мостов,
уставшая и умерщвлённая минутной стрелкой, –
слеза скупого времени временщиков…

Потерянные в высоту,
как торцевые стены без окон,
как позабывший взмах руки балкон,
Слова мои – спадают медленно в бездонный чан,
в бездомный звёздный купол.

Закрыто небо, как глазищи старых кукол…
Ресницы сомкнуты, распахнуты, еловый
Спит под ногами путь и тень от слова,
Короткая как век, легла :

давным-давно,
темным-темно.

Спит тишина… И так заведено:

В глаза людей молчишь и остриём минутной стрелки
Останки жизни на фарфоровой тарелке
Цепляя, отправляешь прямиком
В раззявленные пасти львов привратных,
С их каменными гривами знаком –
Ладонями, и узнаёшь в приватных
Обмолвках с бьющимся об лампу мотыльком:

Мы догораем здесь:
кто крыльями, кто спичкой, кто свечою, кто пожаром
За чеховским мансардным злым окном…
И в силуэте осени поджаром,
И в старчестве заброшенном, больном –

У г а д ы в а е т с я – слепой и нищий,
Отсутствующий, жалкий смысл пути.
Насажаны на колья вех умищи
Вождей, им Рубикон не перейти…

Стоим, обнявшись, тихий край обрыва :
Окна и пропасти, и постамента, и строки…
И даль далёкая, как лань пуглива.
И котлованы крови, став течением реки, –

Смывают имена тоски, разлук смертельных свитки…
Остановить подсчёт или в набат?
Но воздух осени –
как глубока, покойна, по щеке слеза и капля с ветки,
Как на арене – замер цирк и рухнувший с трапеций акробат…

Отныне, тишина на свете – гробовая.
Нет ни поэтов, ни поэзии, нигде…
Лишь облака, на осень уповая,
Отсутствуют в сомкнувшейся воде.

2.

«…Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». ..»
Анна Ахматова

Не стеснённые часом ночным шли Москвой, ворковали
Голубями над моросью тусклых фонарных столбов –
Души агнцев, закланье которых постигнешь едва ли…
Эхо шаркает. Голос осмыслен губами:
«Я к смерти готов».

Огибающий в камне согбенного Гоголя… Спину
Ещё видно сквозь век, он, минуя минуту, пройдёт
Опекушинский камень… Опешившим голосом вскину
К звёздам севера – тёплую молодость южных широт!

Ночь довлеет над стрелкой, над стрельчатой участью строчек,
Круг за кругом звучащей в оглохших часах городских.
Косоротая в окриках мгла в суете проволочек
Опрокинет напитанный кровью, залапанный стих.

Бросит под ноги – строки его и меня вместе с ними!
И к уставшему камню от Гоголя, в злой простоте,
Подведут нас, и дрёму безропотной осени снимет
Ночь с ресниц, совлечёт пепел с плеч … Я пойму: просто, те,

Кто проходят вокруг, век за веком, бульвар за бульваром –
Не постигнут никак: гоголёк, гоголь-моголь строки.
Не стеснённые этим, в стихе безалаберно старом,
Огибая судьбу, покидали бульвар старики:

Уходил гражданин шума времени, жрец Антигоны,
Уходил, вместе с мёртвыми душами душных времён,
Ставший камнем, закройщик: – Дли «Пли!» или метр погонный,
Три аршина бульвара – для каждого, ям(б)ы имён!

Окончательный вариант концовки:

Не стеснённые : грогом и Григом, и бригом летящим
По волнам детских луж, шли, срока за строкой, старики.
Сквозь бульварность шаги! Как стихи, шорох мороси тащим,
Постигая, как сгинувшим в профиль, –
в анфас пристегнут номерки…

Отвергнутый вариант:

И витает, как листья над осенью, лепет лепнины:
И «ау», и аулов пиалы, и «сми-ирна!» штыков;
Слух ласкают «Паяцы» Ласкало, чтит лепеты Нины,
Той, Заречной – словесный слепой живописец
пропащих веков…

3.

Нет, не упрощайте наши судьбы,
Лишь смотрите свысока на глубину.
Оглушая шелест шествий, суть бы
Позабыть скорей, я в высь втяну
Шар воздушный, если не с о рв ётся,
То ещё на чуточку, на миг
Станет больше сна, пускай с о вр ётся
Быль, я к смутной ясности приник
Вымыслом, слагаю небылицы,
Строк вечнозелёных немоту,
Дальняя дорога не пылится,
Просто, гулко прячет в темноту –
Топот смыслов, шар земной на нитке
Я держу в руке, едва с Е2
Не пошёл на Е4, скрипы Шнитке –
Сны оркестра, что ж, как дважды два,
Прост ответ.. Не упрощайте только
Дольний шёпот строк и нас самих!
Пыль столбом от выбитого толка
Из орнамента ковра, добудет стих
Зренье – ничего вокруг не видя –
Только слепок ускользнувших грёз,
Чтобы исчезающий Овидий
Песню ветра на руках вознёс.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2023
Свидетельство о публикации №123100903716

————————————————————————————

Расширяем тему : поговорим о возможности признания поэзии как таковой в массовой среде графоманов, любителей поэзии понаслышке и просто милых производителей публичных стишков.

Поэзия видна и различима только поэтическими людьми.

Что представляет собой «поэтический человек»?

Это человек поэтически мыслящий. Точнее говоря, это человек, который способен воспринять достоверность, а не просто действительность.

Достоверность отличается от действительности тем, что включает в себя ВСЮ правду о реальности, которая невозможна без полуправды или вымысла.

Поэтический человек – знает, что «понимать» поэзию в общепринятом смысле слова, то есть подходить к поэзии с инструментарием повседневной логики, присущей, например, научному методу познания, совершенно бесполезно и неверно!

ВОСПРИНИМАТЬ ПОЭЗИЮ, ЭТО СОВСЕМ НЕ ТО ЖЕ САМОЕ НЕЖЕЛИ ЗАДАТЬСЯ ПРИВЫЧНЫМ ВОПРОСОМ : «О ЧЁМ ТАМ СКАЗАНО?», СООТВЕТСТВЕННО, НИ ПОДОБНЫЙ ВОПРОС, НИ ВСЕВОЗМОЖНЫЕ ОТВЕТЫ НА НЕГО НИЧЕГО НЕ ДАДУТ ТОМУ, КТО ТАКИМ ОБРАЗОМ ПОПЫТАЕТСЯ ПОСТИЧЬ ПОЭТИЧЕСКУЮ РЕЧЬ ИЛИ ЯЗЫК ПОЭЗИИ.

Восприятие поэтического текста надо начинать задолго до момента его прочтения. Нужен ИНОЙ ВЗГЛЯД, нужен ИНОЙ МИР внутри себя, нужно обладать ПОЭЗИЕЙ ЖИЗНИ, прежде чем приступать к постижению ПОЭЗИИ СЛОВА.

Привычного «СОДЕРЖАНИЯ» в произведении поэзии нет!
Поэзия не доклад, не сумма фактов, не перечень инструкций, не сборник сентенций моральных. Она не повышает уровень информативности о чём-либо у кого-либо, ей плевать на ожидаемый от неё некоторыми неискушёнными читателями итог, типа : «мораль той басни такова». Поэзия не информирует, не разъясняет, не уточняет обыкновенное.

Её КРАТКОСТЬ ЕСТЬ СЕСТРА ТАЛАНТА, А НЕ ПОДРУГА ДЛЯ ЛИКБЕЗА НЕДОРАЗВИТОГО ЧИТАТЕЛЯ, ТО ЕСТЬ КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ ВОВСЕ НЕ ТА КУЦАЯ МЫСЛИШКА СТИШКА, КОТОРУЮ ВЫДАЮТ ЗА ТАЛАНТЛИВОСТЬ ПОСРЕДСТВЕННЫЕ СТИХОТВОРЦЫ, ПЕРЕМУСОЛИВАЯ ОБЩЕИЗВЕСТНОЕ, ОСУШАЯ ГЛУБОКОЕ И ВЫРАВНИВАЯ ВЫСОКОЕ ПО ВЫСОТЕ ТАБУРЕТКИ, НЕТ, ОТНЮДЬ НЕТ, КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ – ЭТО НЕ УПРОЩЕНИЕ ЯЗЫКА, НЕ КРАТКОСТЬ ЭС-ЭМ-ЭСКИ!

КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ ЕСТЬ КРАТКОСТЬ ДВИЖЕНИЯ СОЗНАНИЯ ЦЕНИТЕЛЯ ПОЭЗИИ ПО АССОЦИАТИВНОМУ РЯДУ, СОЗДАННАЯ ТАЛАНТЛИВЫМ ПОЭТОМ ИЗ ОРИГИНАЛЬНЫХ ОБРАЗОВ, РАКУРСОВ И АНФИЛАДЫ СМЫСЛОВ!

КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ ЕСТЬ СЕСТРА ТОГО, КТО ТАЛАНТЛИВ В ВОСПРИЯТИИ ЕЁ ЦЕННОСТЕЙ, ЕЁ ТАЙНОГО ОЧАРОВАНИЯ!

Конкретные примеры разберём чуть позже, сейчас меня посадят в баню за правду, как только освобожусь, продолжим работу по «прижизненному признанию поэзии»!)

——————————-

ВТОРНИК 6 ОКТЯБРЯ

«Они бы вилами пришли вас заколоть
За каждый крик ваш, брошенный в меня»
Сергей Есенин

Здесь судьба стала участью, вдрызг опьянела!
Вся хмельная, вся в стельку, шатаясь, мычит…
Посреди «два плюс два», в доску требуя мела,

Запинаясь рукой: «Не рабы мы..»… Вдруг, м ч и т –

Об асфальт головой – Ох, порыв! – Шибануло!
Окровавленный взгляд тонет на мостовой
В отработанной луже фабричного гула.
Смрад заплёванных слёз. Со штыком часовой –
Сторожит шевелящийся ритм сердца в робе :
Лик, охлёстанный грязью в шеренгах по три.

– Это бывший поэт, бивший в дверь? – Он же, вроде…
– Взгляд с подтёком, но тот же, небесный, смотри,

Как в зрачке отражается неба краюха,
Как виднеются губы, как болью силён…

– Ну, давай, отпусти его к маме, Илюха, –
Дрогнул вымокший голос, как ветками клён, –
Покатился на стылый асфальт и застыли…
И застигли… И за го мо ни ла листвой

Облетевшая осень…

За гибель!
За стылость –

Опоздавших шагов!
Вдруг, мотнул головой –

Непокрытой, молчал помешавшийся вторник!
Комкал дождь водосток… С тенью выронил свет,
Прослезился зрачок фонаря… Я поборник –
Обездоленной правды : вас каждый раз нет,
С умным видом профаны, строк простолюдины,
Всё у гибели просто : стать, просто, толпой!
Ледовитые взоры ворочают льдины
Твёрдых слёз на потом! Гимн осенний допой,
Стылый ветер, сквозняк расхлебененных окон!

Пусть щербатые рты шепелявят мотив :

Как из кожи стихов, как из нервных волокон
Шьют станки красоту… На порог не пустив
Этой всхлип, эту брагу хмельного задора,
В чинный дом не приходят с запястьем в крови,
С поперёк вен тоской.. Длинный шарф, Айседора,
Насмерть вьётся, смотри, диким смехом взреви,
Над округой веков, что меняют фасоны;
Над фокстротом из ног кувырком, из огней!

Умерла тишина. Лишь просвет стенки сонный
Освещал до угла дождь с походкой теней.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126100604198