В настоящее время есть Бог, сущность которого предложена людям институтом Церкви – назовём его «Церковный Бог». Он прописан в книгах, оприходован, его не надо искать, можно сразу молиться, то есть что-то просить у него. В него надо «верить». Его свойства очень приближены к пониманию и в то же время «неисповедимы пути» его. Две с лишним тысячи лет прошло с момента, когда начала формироваться концепция этого Бога. Изменилась ли жизнь к лучшему или стала гораздо хуже – иными словами – в каком отношении найденный религией «Бог» находится к счастью человека, к свободе души человеческой, к независимости её от выживания? – хороший вопрос уже содержит в себе ответ и никому не уйти от необходимости ответа на вопрос, напрямую связанный со всей жизнью – с дорогой ценой её самых прекрасных целей.
Помимо «церковного Бога» есть ещё, например, «детский Бог» : свободный, улыбчивый, счастливый, не существующий. потому что уже счастливый) У такого «Бога» не надо ничего просить – тем, кто остаётся «родом из Детства», ему не надо «молиться лбом», в него не нужно «верить словами». Он сравним с небом над головой, с солнечным утром, которое начинает день, полный приключений, приятных волнений и добра, не сопровождающегося злом!
Ещё есть «Бог порядочного человека». Этот «Бог» не оформлен в писания, не сопровождается обрядами, жертвоприношением, счастья всех на крови и муках одного. Это «Бог» верности любимым и друзьям, Это «Бог» терпимости ко всему с чем не согласен, он просто странник, который пожмёт тебе руку, подставит плечо, заплачет от несправедливости и засмеётся от счастья ощутить себя идущим без дела пешеходом… Его можно встретить там, где нет борьбы за любые идеалы, где добро не грозит кулаком, а цена каждого дня не оправдывает цели даже всей жизни; его разглядишь: в до боли родном объятии ночи или рассвета : в залюбовавшимся взгляде, скажем, моросящей тишиной пустынной улицы, в великолепии «потери себя», погружённого в повествование любимой книги, в моменты, когда перестаёшь чего-либо опасаться, выживать, когда чувствуешь независимость от самых добросовестных исполнителей написанной воли «Церковного бога». Этот свободный от необходимости «веры в него» Бог обладает счастьем такого объёма и масштаба, такой укромности и сокровенности, что никакая «вера» в него не требуется по-определению. «Вера» нужна несчастливым, а счастливые, как говорит Софья в «Горе от ума», «часов не замечают», то есть счастливым не нужен кто-либо свыше, они уже «свыше», они условно присутствуют в мире, где убивают «во имя» и «верят на крови»!
Что касается «Церковного Бога».
Позволю себе очень кратко дать информацию к размышлению или ответить на вопрос: почему христианство, в том виде, в котором оно проповедуется институтом Церкви — крайне далеко от исконного посыла и той истории, что случилась на самом деле?
На самом деле…
Кто сегодня может сказать, что там случилось «на самом деле», спустя 2 тысячи лет!
Никто, конечно!
Но если мы возьмём любую историю, добавим к ней время в размере двух тысяч лет, то от любой истории за такой период ничего не останется, то есть она видоизменится до неузнаваемости, а то и станет своей противоположностью в своих главных мотивах и смыслах.
Так уж устроена масса человеческого времени…
Но в данной подтеме «Поиск Бога» наша задача выяснить : а зачем вообще людям понадобилась идея «Бога» или «богов»? Что подтолкнуло к необходимости «бога»? Условия жизни, точнее суровость выживания? Противостояние человека и природной стихии? Страх перед неизвестностью, неотвратимость смерти? Отчаяние перед несправедливостью? Да, скорее всего, всё это вместе взятое. ТО ЕСТЬ БОГА СОЗДАВАЛИ НЕСЧАСТНЫЕ ЛЮДИ, ПРЕТЕРПЕВШИЕ СТРАДАНИЯ? МОЖЕТ БЫТЬ ПОЭТОМУ И БОГ ПОЛУЧИЛСЯ НЕСЧАСТНЫЙ, СТРАДАЮЩИЙ, ПЕЧАЛЬНЫЙ, ГОТОВЫЙ УЖЕ ДАЖЕ СЫНОМ ПОЖЕРТВОВАТЬ РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ХОТЯ БЫ КАК-ТО ПРИМИРИТЬ ЖИЗНЬ ЛЮДЕЙ С ИХ СУДЬБАМИ?
И следующий вопрос : почему созданной идеи Бога и веры в него, а так же веры в различных богов в какой-то момент времени стало не достаточно и понадобилось усиливать идею — устраивать «семейственность» : вводить дополнительную идею «Сына», которым «Отец» жертвует ради того, чтобы люди продолжали жизнь, полную неизвестности, страданий, горя, измен, подлостей, предательства, смертельных разлук с любимыми, войн, несправедливостей?
Появился «Сын божий», «божья матерь», целый пантеон святых мучеников, возникло христианство. Однако, никуда не делось всё то, что когда-то вынудило людей искать защиту от жизни у «высших сил», боги менялись, трансформировались, множились и наоборот сокращались до одного единого, однако, ни, казалось бы, так хорошо найденному «Богу-Отцу», ни присоединённому к нему «Богу-Сыну» так и не удалось по настоящему осчастливить людей — то есть создать счастье не на чужом горе. Страдания оставались и остаются, все на своих местах. Даже буддизм, с его идеей освобождения от страдания, на самом деле, не освобождает никого от факта возникновения и расширения человеческих страданий как таковых! Кто-то всё равно платит кровью за каждого, кто «счастлив в вере своей», это похоже на занавеску, если ты веришь в рамках какой-либо религии, то тебе как бы дают занавеску, чтобы ты зашторил окно своей души или совести и не смотрел на то, что творится не с тобой. И тогда, да, тебе лично станет легче, ты уже не при чём. Ты — «веришь». Они там — погибают, от войны, от подлости, от несправедливости, от болезней по рождению и по случаю, от обстоятельств рождения, от всего на свете, а ты здесь «веришь», находишься в коконе, в «несознанке» и чувствуешь себя прекрасно в вере своей?
Такой вариант не устраивает совестливого, порядочного человека.
Эта «вера» для поверхностных людей, с занавесочкой, эта «вера на крови». И именно такого «Бога» возвели в статус единственного и настоящего. Поиск прекратили. Осталось только «верить» и хоронить любимых…
Так что ли?
Отвечаю на вопрос : почему христианство, в том виде, в котором оно проповедуется институтом Церкви — крайне далеко от исконного посыла и той истории, что случилась на самом деле?
Вначале о том предлагаю задуматься : а как вообще могла произойти история рассказанная в четырёх Евангелиях? Не с бухты барахты же она произошла, не по случайной прихоти кого-то, что-то ей предшествовало, что-то пугало тех, кто задумывался о жизни людей, о её настоящем и будущем. Без сомнения можно сказать, что и до возникновения этой истории жизнь людей была полноводна в чувствах, страстях, мечтах и чаяниях. Люди любили и ненавидели, враждовали и дружили, были разными в душевных качествах, имели различные обстоятельства по рождению и по судьбе. Идея Бога или идея высших сил уже вовсю владела умами, казалась естественной, находила благоприятный отклик в сердцах людей. Но, вот, на каком-то этапе человеческого выживания, все «действующие высшие силы» как бы перестали изумлять, сдерживать людей от дурных поступков, к придуманным богам привыкли, они стали больше ритуалом нежели реальной высотой или путеводной звездой для всё большего числа тех, кто верил в них. «Вера» стала похожа на приём пищи, пусть и обставленный более торжественно. Одиночество души не могли заглушить ни богатство, ни аскетизм…
Нужна была История…
Такая, чтобы дух захватила, встряхнула, заставила оглянуться на всю свою жизнь…
Допустим, что эзотерические школы поиска высшей жизни по сравнению с человеческой были с незапамятных времён.
И принцип их существования был тот, что «нельзя говорить всем подряд то, к чему они не готовы», то есть процесс постижения реальности — это очень специфический труд, работа внутри себя и идеи этого труда не подлежат огласки и адаптированию для широких масс, не потому что массы так уж плохи, а поскольку срабатывает «испорченный телефон» : массы склонны к массовому переиначиванию сложного в простое, к упрощению за счёт ухудшения качества самой идеи. И любая замечательная в своей глубине идея может превратиться в ещё один инструмент угнетения, ограничения, «округления углов».
Возможно, что-то похожее произошло и с Четвероевангелием. Оно изначально было написано для немногих, для очень немногих — для учеников эзотерических школ. «Сколь бы интеллигентным и образованным (в обычном смысле слова) ни был человек, он не поймёт Евангелий без ОСОБЫХ указаний, без ОСОБОГО эзотерического знания».
Кроме того, за две тысячи лет в процессе переводов и компиляций, когда переводчики просто не понимали многих терминов или не находили им аналога в другом языке, искажался коренным образом ключевой посыл той или иной мысли. а соответственно всей концепции. Упрощённое изложение идей Евангелий, их материализация, их применение к обычной жизни от рождения до остановки сердца — выхолостило сущность и смысл того, что когда-то говорилось между посвящёнными, в очень узком кругу. Послания апостолов, в особенности Послания апостола Павла образуют здание Церкви. Возникает «церковный бог» для всех и каждого на условиях строгого соблюдения вроде бы правильных правил или норм морали, но сам процесс соблюдения превращается в закабаление души, в ограничение её поиска бога и своего места в мире, Возникает не столько «вера», сколько «диктат веры» или «запрет на неверие». Душа человека, как это не парадоксально, вместо помощи получает повод к скукоживанию, к уменьшению до размеров плоти. Это похоже на то, как если бы птица предложила своим птенцам «веру в полёт» вместо самого полёта. и показала как можно и нужно правильно «ходить, опираясь на крылья и веря в полёт»! «Ходячие крылья» — вот краткий оксюморон свершившейся трагедии момента, когда идеи, предназначенные для немногих, разнесли по головам всех на условиях «полёта по земле» или «хождения на крыльях».
«Исторически в становлении христианства главную роль играло не учение Христа, а учение Павла. С самого начала церковное христианство по многим пунктам вступило в противоречие с идеями Христа. В дальнейшем расхождение стало ещё более значительным. Мысль о том, что, родись Христос позднее, он не только не смог бы возглавить христианскую Церковь, но даже, вероятно, и принадлежать к ней, отнюдь не является новой. А в эпоху наивысшего блеска, могущества и власти Церкви его, несомненно, объявили бы еретиком и сожгли бы на костре. Даже в наше, более просвещённое время, когда христианские церкви если и не утратили, то по крайней мере, стали утаивать свои антихристианские черты, Христос мог бы скрываться от гонений «книжников и фарисеев» разве что где-нибудь в северном русском скиту».
Помните разговор Ивана Карамазова с Алёшей в «Братьях Карамазовых» Достоевского :
❝ — …Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулаченком в грудь и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
— Нет, не согласился бы, — тихо проговорил Алеша.
— И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?
— Нет, не могу допустить. ❞
——————————————————————-
Что же за Бога придумали себе люди, который возводит здание судьбы человеческой ценою не то что одной слезинки ребёнка, но океанами крови судеб сотен миллионов замечательных людейЮ вина большинства из которых только в том, что родились в системе «чело на век», когда «еле еле душа в теле»?!
Целые поколения книжников и фарисеев, потерявшие всякую связь с совестью — воцерковлённые в процесс веры на крови — апологеты найденного бога — «слепые вожди слепых», скармливают смертельно уставшим массам идею утешителя, мол, потерпите, примите всё как есть, веруйте в то, что кровь души вашей не последняя на земле, и будет вам награда на небе — жизнь вечная… Но какая совесть выдержит такую «награду»?! Каким надо быть страшно ограниченным человеком, чтобы мёртвым и смертельно больным детишкам, например, ни в чём не повинным, объяснять, что Бог помнит о них, примет их в свои объятия, когда они погибнут. Что с того, что молодая седина их матерей и отцов, как выпавший снег, укроет белым цветом, обагрённую такой страшной «верой» землю…
Жизнь не обманешь.
Мест не хватает на кладбищах для отмучившихся.
А мы всё поём осанну — так лихо кем-то когда-то за нас найденному Богу.
И нет просвета.
И небо, забрызганное кровью земли, стало низким, как своды тюремных застенков.
Судьба стала произволом судьбы.
Анальгетики утешения перестают действовать.
Нескончаемая очередь горя и боли, которая выстраивается к чудотворным иконам — является лучшим доказательством того, какого Бога мы себе позволяем и насколько мы далеки от идеи самих себя — насколько мы не знаем своих собственных способностей создать мир на совершенно иных условиях!
Мы потребляем чужую идею веры и пестуем Бога, которого как бы приказом назначили на нашу голову.
И уже не пробуем искать и найти мир внутри себя, в котором место Бога занимает отсутствие необходимости в нём, поскольку счастье и добро не имеют антиподов!
Мы привыкли к трагедии. Она для нас данность. И умоляем только, чтобы нас обошла стороной беда сегодня. И беда приходит в другой дом. Но мы делаем вид, что не знаем этого. Мы начинаем «верить» в то, что всё так и должно быть.
——————————————————————————
Представьте себе, что ударили в набат все колокола всех церквей и соборов.
Вышли священники к людям и сказали, что им стыдно молиться ТАКОМУ богу, которого придумали люди, живущие на земле.
И миллионы людей, впервые в жизни, подняли глаза к небу, тихо и просто сказали вслух : мы больше никогда не вернёмся на землю, в мир, в котором верят такой ценой и счастье со слезами на глазах, и жизнь подменили выживанием любой ценой.
Это ведь, как если бы на сайте со стишками, в один прекрасный миг, люди устыдились стишков своих публичных — на крови поэтов пальцем в столбик писанных.
Это ведь, как в песне Высоцкого :
«Никто поделать ничего не смог.
Нет, смог один, который не стрелял».
И тогда, возможно, настал бы первый день на земле — с чистого листа — с чистой совестью…
Вадим Шарыгин
СМЕЙСЯ НАД ПЛАЧЕМ
Мне надо, чтобы голосом обзавелась
Великовозрастная темень, холодея,
Дар речи обретая, в с т а л а стая, с т л а л а с ь вязь —
Узорчатая, у с т л а н н а я звёздами идея!
Венчает эшафот Земли — девчачий хор
И тонкими, как правда, голосами,
Спрямляя чувств полёт, с т о т ы с я ч Терпсихор,
Поют — над рухнувшими в пропасть небесами!
Произносимым Словом, на износ,
Кровь и′з носу, добудь мне, друг, хотя б кого-то,
Кто сможет стать сейчас одним из нас:
Поющих мир иной, прилипших кровью к сердцу Ланселота!
Мне надо, чтобы так высо′ко звуки поднялись,
Как прежде никогда ещё, достигли слуха Бога,
протяжным ошарашивали гулом —
Напевные рыданья поколений, пенье, длись,
Пусть дрогнет день, как тень от ног,
зависших над упавшем на′ пол стулом!
Мы на руках любимых мёртвых отнесём :
К подножию Небес, к ногам Его, и пойте, пойте, пойте:
В Москве, в Турине, в Токио, и в Касабланке, и в Детройте…
В разгаре горя, мы расскажем обо всём!
Мой хор, мой гул в пути. И я до слёз смеюсь
В глаза людей, и камни в голову, спасибо и на этом.
Всемирных чувств единственным поэтом
Мне быть растратчиком! С утратами смерюсь…
С утра томись, душа моя седая, постигая,
Как оглушительно сердца обречены
На умирающую ночь! …И жизнь, другая,
В п р и д о н н о й радости п р и д у м а н н о й страны
Развёртывает явь под сенью осени, как сон под одеялом:
Уснувших насмерть больше, больше, больше с каждым днём!
Над плачем смейся, гражданин судьбы, нас слово солнцем наделяло…
Мы не проснувшимися мир землистый доживём!
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120111106331
—————————————
Какой Бог нужен душе, которая больше не согласна называть человеческое выживание – жизнью?
Такой, мятежной, высокой в дерзновении и честной в оценке творящегося, душе нужен – Бог, не требующий «веры в себя».
Как вдох-выдох. Вы просто дышите и всё. Не требуется никакой торжественности и произнесения слов, не нужно «верить» во вдох и в выдох, это происходит естественно, является техникой процесса жизнеобеспечения и в этом смысле, полностью совпадает с глаголом «жить». Если заговорить о «вере в дыхание», то это будет выглядеть по меньшей мере смешным. Либо ты живёшь и дышишь, либо нет. Сопровождающих этот процесс особых слов не требуется.
В чём разница между «церковным богом» и богом души, свободной от глагола «верить»?
Церковный бог придуман людьми, как нечто, так или иначе, находящееся вне человека, нечто, чему можно поклоняться, к чему можно обращаться в молитвах например, это бог с целой иерархией помощников, с большой свитой свойств и качеств, что-то решающий, на что-то указующий, милующий или карающий, всевидящий и всезнающий, всеобъемлющий и общий для всех и каждого.
Бог, не требующий веры в себя, или бог, не являющийся продуктом головного мозга земноводных душ, это чистый лист, на котором судьбу и жизнь, принципы и ценности духа, счастье свободного состояния или добро, не сопровождаемое злом, создаётся не кем-то свыше, а самим живущим. Что создашь, то и получишь. Это, в определённом смысле, персональный бог, то есть реализация только тех возможностей, которые способно реализовать сознание конкретного человека. Этот бог открывается, по мере того, как сознание теряет «личный элемент или элемент себя, или включает в понятие «я» практически весь «не-я». Этот бог открывается только в той мере, в которой сознание достойно и готово к переменам своего статуса. Для бога, не требующего веры – не требуется религии или института Церкви, выступающего посредником между душой человека и Небом Бога. Нет никаких нагромождений легенд и домыслов, прегрешений и раскаяний, нет гнёта добрых намерений и диктатуры морали. Однако, это не означает, что при таком боге можно грешить безнаказанно и вести себя аморально. Нет, конечно, просто этот бог возникает, как идея, в душе тех людей, которым не надо повторять что такое «хорошо» и что такое «плохо», они способны самостоятельно корректировать, если нужно, свои дела и поступки, они готовы создавать жизнь, а не потреблять её! И это, в свою очередь, не означает, что они застрахованы от неверных поступков, но они уже точно застрахованы от отсутствия самоанализа и критического взгляда на себя. В этом смысле, бог, не требующий даже самого самого слова «вера» и уж тем паче действия в виде глагола «верить» – это свободное, равноправное партнёрство между душой и Вечностью, душа сама создаёт себе мир, сама продлевает всё лучшее, что входит в понятие «вечное», то есть не имеющее временного и временно′го.
Душа ЖИВЁТ БОГА, вместо того, чтобы произносить слова «вера», «верить».
Это как если бы один из двух остановился перед самолётом и годы напролёт повторял, что «верит в него», а другой вошёл в самолёт и полетел, и с высоты Неба улыбнулся оставшемуся с «верой» на земле…
—————————————————
Вадим Шарыгин
ВЕРА В БОГА
1.
Я могу оставаться ребёнком – неведущей смерть детворой
И руками летать по небу, от всей души не зная, порой,
Ваших горестей взрослых, вашей жизни верующей смертельной!
Мы витали в облаках, а ваш тяжёлый дым из трубы котельной –
Наползал на глаза, согревая воду в батареях зимой.
А мы сердечки грели – во весь рост в атаку: «Ребята, за мной!».
И никакая вера не требовалась, никакого бога…
Я хочу оставаться ребёнком, которого ждёт дорога!
2.
Как печальны лики икон – не побалуют улыбкой.
Как случилось, что Отец, отдавший Сына на растерзание, стал примером?!
Средь жратвы : жертвы, жатвы, жути – смерть, крадучись улиткой,
Наползает на жизнь взрослую… Я, галстука шёлк совлекая, пионером
На бегу счастьем любим, мчусь, влюблённым, как в реку, в Лену;
Как майским жуком с ладони, отрываюсь от земли, полнокровной от горя!
Полноводный блеск ручья, с глубиною весны по колено,
Завладел судьбою парусника из грецкого ореха, странствиям вторя!
3.
Оглянулся вперёд :
Я стал маломальской трогательности большущим поэтом.
Я стлал поэтом – небо под ноги людей, под мерный топот;
Под смертный тополь спиленной Цветаевой под корень;
Я сплавлял слова по неслыханной реченьке речи,
речениям вальяжным неслыханно покорен!
Нескончаемо детство в седых глазах моих голубоглазое.
И высоко внизу – тень легенды : с воскрешением Лазаря,
С кровавой беготнёю за лучшую жизнь, с молитвами и мольбами;
И солнце растопырило лучики в моём первоклассном альбоме,
И более не надобно мне – ни счастья земного, ни рожденья,
И несу на руках любимых мёртвых ваших, каждый божий день я!
Оглянулся вокруг :
Пепелище счастья и гробовая темень мечтаний.
Дневник оглашают ангелы: «Осталась одна Таня..»
И высоко не нужны – любящим друг друга – Отец с Сыном,
Оба в крови друг друга, ослепшие от захлебнувшего плача!
В жерле Сухановки, в пекле Бухенвальда – пером гусиным
Новорождённых учитывают младенцев, о погоде судача.
4.
Счастливый, смеющийся Бог – пришёлся по душе ребятне дворовой!
Чтобы играл в «пятнашки», взбирался в ночь искрой, стерёг коней в Ночное;
Дрожал миражом сквозь пекло дня, тягуче охлёстываясь коровой;
И, вообще, звал куда-нибудь в даль, в глубь себя, в еле чаемое иное.
Величие, величаемой по имени, с моросью насквозь, с бредом,
Вот только что очнувшейся от оторопи бурелома – жаждой
Насытится : каждой, упавшей в тишь, веткой, себя не знавшей при этом,
И почти голосом, проворчавшим: «Бог выходит боком», причём, дважды,
Присматриваясь к остановившемуся ветру, вдыхая муть сути,
Произрастает, вдруг, изнутри наружу, осознание итога
Километровых раздумий: стоишь, как перед куклой наследник Тутти,
Ошарашенный в доску – великолепнейшим бессилием сил Бога.
Упала, в воздух рухнула всей невесомостью крыльев, птица… – Так ли,
Верно ли я рассказываю сказку, скажи, Алька? – Да, верно, точно!
Мальчишки и девчонки учатся марш играть на трубе водосточной,
Имени Маяковского, и аплодирующие ждут спектакли –
Глубокой и пустой тишины зрительного зала зримого нерва.
Под сводом полонённого неба – военнопленному Богу песни
Напевно стелют сотни лет и нет ничего, кроме этой, хоть тресни,
Нет музыки печальнее на свете, чем когда выстрел грянет первый
На Черной речке и снег, пропитанный кровью поэта, будет сниться…
Они всех нас убьют здесь, именем Бога своего, и помолиться
Веками смогут, во славу Господа своего, и лыбятся лица,
И ни один из верующих в книжного Бога не зрит – как синица
Зажата в кулаке веры – мёртвая… И только ограды, обряды…
И смеркается, волоком идущая по земле, весть – вера мнима!
И хрипит в глубине плёнки голос: «Нет, и в церкви всё не так!», и рады
Заплёванной истоме миллионы послушных, и прочь с глаз гонима :
Та самая, одноногая, насмерть одинокая жизнь всех разом,
Ещё даже не начатая вера в ненайденного Бога – так то…
И слепые вожди слепых, и мальчишка, мечтающий ввысь о разном,
И девчонка с огромным бантом на бегу – обречены на пыль тракта –
На звон кандальный – тройки, несущей Чичикова в грядущий стон века!
И никому уже не остановить эту взбеленившуюся вскачь тройку!
Ищу – не веру, не Бога – а просто, единственного Человека,
Исполненного веры о том, какой ценой верят в Бога и стойко
Оставшегося – ребёнком, внутри счастливым и вне веры наружу!
…Остановился кто-то и вспыхнул благодатный огонёк от спички.
Чиркнула комета по небосклону…Я тёплым шелестом нарушу
Весеннего дождя – дробь, разносившейся по пространству леса, стычки
Меж дятлом и сухостоем. Но мне надо возвращаться к людям, что же,
Потихоньку пойду – доживать веру окровавленную в старость…
Ветер так трогательно прикоснулся : к душе, не ставшей навек строже,
Что захотелось выплакаться на всю оставшуюся….
самую малость.
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125041900469
p.s.
Богостояние
На краю постаревшей минуты, на кромке
Переполненных глаз, вровень с тенью бываем,
С той, что волоком солнце и ветками громкий –
Начинающих листья апреля, с трамваем,
Непрестанно скользящим по времени года,
В состоянии обворожительной дрожи,
Облачённый в цветенье, в ногах у народа,
Бог, отсутствуя в тёплом песочке дорожек,
Никуда не ведущих, простаивал ветром
В далеко распахнувшемся взоре сквозь грозди
Первозданной сирени, донашивал ретро
Вдоль скамеек бульвара, вколачивал гвозди
В плоть домашней стены и, развесив анфасы,
С выцветающим обликом нас из былого,
Выбирал одного из гарцующей массы,
Чтобы речью мерцающей стал избалован :
Кабинет на Лубянке. колодец в Коломне,
Иль подъезд с объяснением в русоволосой
Первой в жизни любви… Безмятежность запомни
И ещё, как над мякотью августа осы
Затевали свой гул, как в расстрел уводили
Африканскую знойность дорог Гумилёва;
Обнажённая выходка леди Годиве
Очень шла, век за веком, и смачно заплёван,
Шёл последний наш Бог, оттолкнули, затёрли
Оборванца с улыбкой – смеялся над крестным
Похождением, смех дико пенился в горле
Полнокровным вином, стала вширь интересна
Неприкаянность неба и выла волчицей
На окраине полночи римская жажда
Нескончаемых дел, продолжал волочиться
Лунный свет тихой тенью – над каждым, над каждым,
Кто ещё не пропал, не исчез бедолагой
В тёплой дымке дождя посреди одинокой
Тишины, огранённой цейлонскою влагой,
Прошептав: Орион…Дориан… Ориноко…
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125042107771
Историю возникновения нынешнего массово известного и оприходованного в сознании обывателей «Церковного бога» я изучаю слишком мало — примерно 30 лет, учитывая степень запущенности и запутанности вопроса, нагромождения искажений, появления армии добрых на крови целых поколений «верующих лбом в стену» всевозможных бесноватых в добре матушек, батюшек, ограниченных в самоконтроле и честном взгляде на вещи, учитывая уровень массового сознания и, так сказать, поправку на жизнь, мой тридцатилетний срок исследования слишком малый для выяснения причин подмены бога религией, веры вероучением, и т.д., но всё-таки определённый результат размышлений есть и какую-то часть их, надеюсь, посчитаю возможным постепенно выкладывать в этой теме. Сама жизнь заставляет всё большее число людей задумываться о цене нынешней «веры в любовь к вере», о том, что творится с нарастающим одиночеством и брошенностью честного мыслящего человека, не готового, просто так, под дудочку крысолова из Гамельна послушно помирать под причт и заупокойные напевы, или идти скопом в пропасть добра на крови; всё большее число людей задумываются о том, куда идёт душа человека, а главное, какою ценой идёт, и куда ведут нас всех «слепые вожди слепых»…
Нет гнёта страшнее, чем гнёт остановившихся в поиске и размышлении суконных исполнителей прожаренных на кострах ретивого исполнения веры истин и вставшей на трамвайные рельсы «правды местного значения со всеми остановками». Вера, ставшая привычкой, стала своей противоположностью, ахиллесовой пятой, кладбищем свободы мысли, свободы выбора и многогранного взгляда на жизнь.
Не злые, а добрые со злом ведут людей на диване в пропасть остановки сердца вместе с жизнью души.
Можно сказать так : вера, лишённая сомнений в цене своего исполнения, в правильности своего подхода, это уже не вера в бога, а стена, отгородившая душу от всех возможностей его постижения.
Будем продвигаться постепенно, но учитывать нарастание внешней напряжённости, близость термоядерного финала нашей цивилизации веры на крови и счастья на чужом горе. Время для жизни строем исчерпано. Осталось время для покупки ОЗК, противогазов или покупки шампанского для последних бокалов!)
——————————————
Представим себе, что некто обрёл любовь, которая воплотилась в целую историю замечательных отношений и однажды решился, ради того, например, чтобы поддержать друга, чтобы вытащить его из пучины отчаяния и разочарования в жизни, рассказать ему эту замечательную историю любви. И это сработало! Друг вдохновился, ему стало легче, много стало для него понятнее, в душе возродилась надежда на лучшее. Однако, далее, на волне энтузиазма, наш «некто» решил поделиться своей историей любви с широкой и по большей часть случайной аудиторией. И несмотря на абсолютную чистоту помыслов, вреда от такого «секрета всему свету» оказалось чуть ли не больше, чем пользы. Нашлись насмешники, завистники, интерпретаторы, перевернувшие всё с ног на голову, а через несколько лет история обросла таким ворохом домыслов, вольных трактовок, по ней поставили фильм, в котором режиссёр больше заботился о том, чтобы зрители оценили его творческую жилку, нежели то, что было на самом деле. Массовость как таковая сыграла злую шутку с добрым намерением нашего «некто» сподвигнуть к любви миллионы людей на основе частного случая прекрасной любви двоих.
Не то ли самое произошло с историей учителя и его учеников – с историей Христа? Глубокие и прекрасные в основе и в глубине своей – мысли и поступки этой истории, погружённые в массовое сознание или в сотни, сменяющих друг друга, поколений случайных людей, претерпели фатальные перемены : частично исказились до неузнаваемости, частью как бы приземлились в своих смыслах, чтобы хотя бы как-то удержаться во внимании людей, неискушённых в абстрактных размышлениях. Переводчики разных стран и эпох переводили историю на различные языки и, встретив слово, подчас ключевое слово в какой-то мысли, вставали перед фактом отсутствия прямого аналога, подменяли в итоге смысл целых абзацев. Многое было убрано, якобы за ненадобностью, многое, наоборот, добавлено, надстроено, как этаж к старому дому, в угоду тем или иным воззрениям, или хозяевам положения в том или ином историческом периоде. Это похоже, как если бы разговор, например, двух виноделов о смысле и тонкостях виноделия, кто-то подслушал и решил, что пересказ такого разговора будет полезен для многих и многих любителей вина. Но виноделы, например, говорили не о вине как таковом, а о чём-то, что стояло за всем процессом виноделия…
Мы видим сегодня сознательное и бессознательное искажение историй, которым всего-то пятьдесят, сто лет. А что же тогда ожидать от истории в две тысячи лет!
Возникла целая череда «фактов», как будто кто с фонариком стоял и в дневник записывал. Вековые домыслы, легенды, слухи, сплетни, утрирования, недопонимания, приукрашивания ради красного словца, всё желаемое выданное за действительное – стали воспринимать как историческую семейную хронику. Возникла целая индустрия страстей и почитания, прямо-таки репортаж, снятый скрытой камерой с озвучиванием речей, расшифрованных специалистами по губам и мимике.
История набрала театральной драматичности, но потеряла первоначальный смысл и подлинность, стала копией с копии рассказа об оригинале)
И грустно и смешно.
Но так уж устроен мир людей.
Любая мысль, помноженная на полюбившие её массы, равна удобоваримой или ухудшенной версии самой себя, не более того.
Давайте строго помнить об этом, если мы хотим успешно попытаться составить хотя бы отдалённо-верное представление о влечении умов и сердец, оформленном в святое писание, под именем «Новый завет».
И ещё.
Загорелся вопросом: кто читает сейчас эту тему:
Счастливые люди,
Несчастливые,
Несчастные?
Я, вдруг, вижу, как девчонка в припрыжку бежит навстречу ветру, радостью и счастьем переполнены глаза и смех её! Она влюблена или просто вдруг ощутила громаду жизни впереди? Кто она? У счастья есть имя?
Я вижу сырой, простуженный воздух, подхваченный осенним ветерком на окраине какой-то судьбы. Лицо объято пламенем молчания и дымом папиросы. Взгляд погружён, как в патоку, в сладкую гущу памяти, плутает в густо развешенной на ниточках дождя ватаге каких-то лоскутиков от впечатлений, бродит посреди остывших желаний и окаменевших событий. Душа пытается выкарабкаться, как недострелянное тело на гребень котлована, тащит себя, теряя веру в справедливость, как теряет мать руку дочери в давке на Ходынском поле, наконец, выпростав хотя бы какой-то смысл существования из прорвы растраченных попусту сил, всё-таки никак не может совладать с невесомостью истины и тяжестью правды, но в конце-концов останавливается, уже не всматривается ни во что, а просто утыкается в грудь какого-то человека – в шинель случайного прохожего из Гоголя, или в тёплые лохмотья, обезумевшего от трагедии правды, короля Лира…
Я вижу жизнь не как череду дел и событий, а как горсть впечатлений, подкинутых и падающих на плоскость бытия, подобно костяшкам, она замерла россыпью в воздухе, но вот уже медленно оседает на плоскость игрального стола, оглашая судьбу, наделяя судьбу случайностью, украшая судьбу невмешательством в закономерность… Так работает Провидение? Да, возможно, но только для того, кто собрал и подкинул «кости», и свободу неопределённости процесса воспринимает как победу над определённостью результата.
——————————————————-
Меня не покидает какая-то двойственность : вроде бы всё так чинно и благородно в современном нам христианстве : убранство храмов, мелодичное пение хора, торжественность обрядов и церемоний, излучают пламя тонкие свечи, поражают росписями своды и стены, опрятны и ухожены монастырские дворы, всё настраивает на благость, смирение…
Когда я крестился, а было это несколько лет тому назад, со мною вмести крестили двух малышей. Меня окатил батюшка водой из тазика, обернулся я в простынку и пошли мы по кругу за ним: я и двое крестных с малышами на руках. И видимо лицо моё светилось какой-то особой радостью, так, что родители детей подошли потом и сказали, что рады, что их дети крестились за компанию со мной…
Вместе со всей этой благостью есть у меня и грусть, и печаль на сердце. Мне как будто тесно бывает не в самих даже храмах и церквах, а в той параллельности, в которой существует этот церковный уют и покой, и мир внешний, вот, только руку протяни и увидишь, и услышишь, мир, в котором умирают в мучениях и страданиях дети, скорбят родители, гибнут замечательные люди, любимые хоронят своих любимых и нет им после этого никакой жизни, кто любил, тот знает эту ни чем невосполнимую утрату, равносильную собственной смерти. И я не могу отвернуться от всего этого, не могу сделать вид, что кровь невинная не льётся потоком, не прерываясь ни на день, ни на год, ни на век… Вольно или невольно, но возникает вопрос: сколько стоит моя благость и умиление, какова цена моего христианства?! Что это за Бог у нас такой, который допускает всё это? И миллионы людей задаются этим вопросом. И напрашивается вывод: либо мы самообманом занимаемся, напридумывали себе «веру», для себя самих, а кровь до поры до времени пусть другие вытирают, либо мы исполняем свою веру не так, как надо. Вместо поиска Бога и правды его, молимся найденному, выпрашиваем у него лишний день жизни, не понимая что просим и к кому обращаемся?
А тут ещё институт Церкви, в котором уже давно не слышно ни самокритики, ни поиска бога, все на своих местах, как на конвейере : одни встречают душу в жизнь, другие тут же неподалёку, провожают её, и никто ничего не знает и знать не хочет о цене нашей веры. Но если бы нас, верующих, каждый день, например, водили к умирающим детям, чтобы мы лично их умирание сопровождали и хоронили их, а потом бы шли в храмы и умилялись покоем, красотой и благодатью, насколько бы нас всех хватило, интересно знать?
Я тридцать лет пытаюсь нащупать разницу между тем, что изначально случилось там, две тысячи лет тому назад и тем, во что превратилась вся эта история. И то, что мне удалось узнать не так-то просто рассказать тем, кто привык воспринимать христианство и Бога, в расхожем ключе или в виде не вызывающих сомнений постулатов и образа духовной жизни.
Даже старцы, схимники, монахи-отшельники, при всём к ним уважении, и при том, что не сомневаюсь в искренности их ухода от мирской жизни, всё-таки на сегодняшний день вызывают у меня чувство далёкое от благодарности. Оказывается, можно уйти от мира, ради Бога, но, фактически получается, и ради себя, этот как одна из форм эгоизма, только очень тонкая, тебе кажется, что ты удалился от людей, и приблизился к Богу, а на самом-то деле, может быть, Бог удалился от тебя, поскольку ты перестал искать его – среди людей, и увлёкся словами о нём? Поскольку, Богу нужны счастливые люди, а не безвинно погибающие и те, которые молятся ему! Зачем нам все мольбы и храмы, иконостасы и обряды, если стоишь над могилой любимого человека и точно знаешь, что намучилась добрая душа, прежде чем сердце остановилось, и что чем добрее человек, тем труднее и мучительнее его жизнь на земле. Тогда, вопрос, сам собой, а зачем такая жизнь?! Но это вопрос под негласным запретом, не так ли? Мол, бог терпел и нам велел. Вот детишки и умирают каждый божий день по госпиталям да больницам, вот лучшие воюют до смерти на поле брани, а остальные «верят» и хоронят их…
Вот эта параллельность благости испытанной мною и ужаса вокруг меня и наполняет моё сердце печалью и сомнением : всё ли мы правильно поняли о Боге, о жизни, о христианстве как религии?
——————————-
Я сомневаюсь нынче не в способности каждого из нас верить, верить искренне и прочно. Я сомневаюсь в том, что мы верно понимаем как именно нужно «верить», то есть речь идёт об исполнении веры как таковой. И ещё, многолетнее изучение истоков, например, христианства, показало мне, что мы слишком, как бы это сказать, одомашнили эту историю, которой уже две тысячи лет. Бога мы стали воспринимать как некое высшее существо, персону, которая находится вне нас, управляет нами, милует или карает в соответствии с нашей логикой и нами созданными правилами и устоями. Мы совместили Бога с нашей жизнью, в которой добро и зло существуют бок о бок, как солнце и его тень. Но насколько правильно всё это? И не получилось ли так, что именно наше допущение возможности верить на крови, продлевает эту кровь души человека, поток которой не только не уменьшается, но нарастает?
Нам нужно другое отношение к самому понятию «бог», «вера», к самому действию, производимому посредством глагола «верить», — вот что я чувствую..
——————————
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Автор публикации
