­­­­­­­
­«Когда поднимается занавес.. жрецы святого искусства изображают: как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки, когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль – маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, – то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своей пошлостью. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно».
Константин Треплев, герой пьесы Чехова «Чайка»

Встречались мы часто во снах, когда мозг умолкал – мне взамен просыпалось –
Просыпалась россыпь лазоревых крох: ты встречало, как парус –
Здесь встреча ребёнка, навстречу ему распахнувшему руки… Как парюсь
В твоей тишине: и там утро в потрёпанном сне прописалось…

Там будто бы Будда или «будьте как дети», там Бог-еретик верит слабо
Во всех, кто поверил в него – это скучные камни – смотрите,
Их тащат за пазухой Савонаролы добра, будто сгусток парабол;
Их вера с цепи сорвалась, – помогает душе при артрите!

На ощупь тебя узнаю: тебе тесно в учебниках физики, – с треском
Весь смысл провалившей, под тяжестью яблок Ньютона.
И нет тебя там, где добро на цепи, правда мечется в голосе резком;
Где распределяют по горлам ошмётки легенд, как ломти от батона.

Бесформенный чан твой сплошных впечатлений, аллюзий, аллюров, коллизий.
Из жерл Колизей – жатва, жаркая кровь, палец вниз с жирным рёвом.
Солёные капли приморских дождей липнут, будто к «маркизе»…
Мир жадных желаний, ты знаешь, капризным ребёнком зарёван.

Ты знаешь, я орнаментально рисую земной дефицит заскорузлый –
На терпких словах унисон высоты глубины разговора;
Мы осиротели на блики от слов, на рассказчиков, знающих русло
Глубокой любви к очертаниям тайн, к рукотворству узора.

Ты старше меня, Alter ego моё, – слишком тысячи лет и исканий,
И нас разделяет перрон: ты глядишь на меня, в дальний путь уезжая.
Я просто лоза, из которой сухое вино по бокалам в Тоскане;
Я – красная капля на скатерти белой твоих урожаев.

Ты мне оживлял : морось тайны : с брусчаткою штрассе, фонарь канул светом…
В блестящий поток Баухауза, в метре от счастья всплывали:
Изогнутой мысли изящные вещи: кофейник, ступени, при этом,
Как будто кричали: «Вся истинное – не в углах, но в овале!»

А где-то гремели тазами с бельём полоумные жители злобной неволи:
Казённые всхлипы казнённых эпохой пустых междометий
В ночи издавали казарменных душ душегрейки, ты хочешь того ли,
Чтоб я никогда не касался людских фолиантов? – Никто не заметит –

Как жизнь умерла, как осталась вся в прошлом, в альбомах из дубленой кожи;
В Сантьяго-де-Куба, как в мокрой Ботсване, старик был в цугцванге,

Вдруг, вспомнил,
что вышедший в море и выцветший в чувстве,
ну, очень похожи…

Ты просишь учесть : лишь на пару глотков – тишины в акваланге –

Осталось. Дельфины подвсплыли и чайки нависли крылами над штилем…
Раскинулось море тоски, как ты знаешь, о чём-то высоком.
Мы, будто двуручной пилою, пространство ручное злой прихотью пилим
И пусть все букеты земли – победителям в ноги, из окон,

Но что-то другое – иная знобит меня страсть – среди толп, войн и маршей –
Всех лестниц, что вниз отшагают нас всех, нашу смелость тугую…
День к ночи приник, будто младший братишка к сестрёночке старшей.
Ты – знай, я с рождения этого –  жизнью своей не торгую!

Восстань, моё сердце! –
На твёрдый порядок вещей из профессий, конфессий,
Где мелкие люди долдонят о найденном благе о боге.

Привставшее утро… Над морем попыток постичь… Морось с солнцем развесит…
И остановившийся миг у Мане остаётся в дороге.

Я запросто, заново, засветло заполонённый заморским заливом;
Заплаканный дождиком – от Занзибара до дней Порт-Артура…
Пою о тебе, мой в веках собеседник, случайно счастливом.
И разноголосица вслух впечатлений – моя партитура.

Как выколот кистью зрачок у Сезанна, так выморочен из обзора –
Смысл жизни – у кромки её познавал я – и ценник, и цену;
И стену сухих предпочтений, и домыслов – в нас возвели – из забора;
И Чайка, оставшись без крыльев во МХАТе, покинула сцену…

Цвет слов моих – он из картины Гогена, он полон исканием: «Кто мы?».
Цвет тайных течений, сквозь тысячелетия толщи стояний, ведущий
Того, кто в дороге и знает слова, что так редко выходят из комы :
Виднеются статуи веры, припущены райские кущи…

Ты непредсказуем, мой друг, как нахлынувший в душу любовный напиток,
Глянь, невидаль сонно колеблется, слышу, вдоль взгляда морского!
И плотный узор бытия выткан пальцами, хватит ли ниток?
Седым обещанием – быть человеком – я просто и намертво скован.

Я в роскоши сумрака, в чреве эпох оказался с лихвою, лишь видно :
Как в детях, отныне, пресыщенность к плюшевым играм ликвидна;

Как выпукло бьётся уставшее сердце, как волнами скорби
К душе подступает, как рвётся на волю судьба, помоги мне
Сдержать безобидную участь прожить просто так на земле, спину горбит
Сентябрьский хребет тишины, расположенный, будто бы в гимне,

В торжественном ходе времён, где витийствуют стрелки курантов на башне;
Где, как Винтерхальтера сны и деревья в картинах – без тени
Обходятся… Я создаю мир, а не потребляю порядок вчерашний.
И переходящая боль нипочём – об твердь неба падений.

Ты учишь меня собирать окровавленных дребезгов жизни осколки –

В единую данность : здесь вера в крови по колено;
здесь кухонный гвалт коммуналки;

Здесь конквистадоры науки, религии – прут, бедолаги, – О сколько
же можно терпеть – расплодившийся раж обнаглевшей кухарки?!

Здесь – бомба нужна! – Чтоб накрыла – и добрых, и злых,  выживающих скопом!
Притон обывателей: чванство шагов, никуда не идущих.
И всё, что осталось мне – уединиться, исчезнуть в луче одиноком,
В украденной ночи, где воздух ворованный, прежнего пуще…

Спят лики друзей : полегли, полегли, полегли, но остались желанны
Высокие крохи свободных, как ветер, минут, значит, надо,
Лежащий на рельсах крик выпростать в темень: «Убита же Анна-аа!»
И вышколена к вертикали дорических дум колоннада –

Не в жизни, а так, понарошку, с поправкой на вымысел правды гонимой.
И, значит, свершается мир, созерцаемый в чувстве иначе.
И слюни людей, обезумивших в боге, я верой посыплю голимой.
И жить не возьмусь на доходы добра с окровавленной сдачи.

Зовёшь меня в шторм! – Не даёшь угомону волнам, осязающим кручи
Сплочённых присутствий открытого моря с бушующим веком.
Я солнечным цветом озвучить пытаюсь восторг свой горючий.
Пусть плачет, смеясь, даль, летящая морем и скрытая в облике неком.

День, реющий мыслью: как счастье безадресно просится в окна –
В врата Зазеркалья : ты сам не от мира сего – из безбрежности родом.
И Царствие Неба – грохочет прибоем морей, развевает волокна…

Кто срезал под корень луч солнца? –
нет жизни «для всех», «всем народом»…

Есть только : одна на двоих – для любимых! Всё. Рухнули в небо. В обнимку
Земное прервав тяготенье… Как всё-таки осень багряна!
Есть хор психопатов, вальсирующих в лагерях Воркуты под сурдинку.
И русский десант, умирающий с честью под зноем Баграма…

…Вот, море. Оглохшая толща воды. Нет в ней капель отдельных, лишь брызги.
Есть за горизонт восхождение чувств, есть прилежность прибоя:
И цвет одинокого паруса в книжке; старик есть и мальчик, и брезги;
И старь, неохватная вширь… Есть гарпун китобоя…

Сюжеты остывших эпох ты дарил мне : на рейде молчат каравеллы…
«Таинственный остров» застыл на странице, потрёпанной штормом.
И чувства скрестили как шпаги, раскатистых метаморфоз кавалеры.
И под «Лебединое» в бывшей стране чтут вождя, влежку в чёрном.

А я всё искал, всё ищу, всё на что-то надеюсь, дружище мой дальний!
Всё кажется, в Новом году будет лучше, чем в прежних подвалах
Расхристанных настежь домов, но по рельсам гудит магистральный
Поток наших судеб… Горсть звёзд мне со звоном в ладонь подавала

Столетняя ночь.. Ничего не меняется в жизни, но разве что хуже
Становится правда и вера в Отца – на расправу нам – Сына
Отдавшего! – Этой ценой предлагают нам веру внутри и снаружи?
И старость дрожит, словно оголодавшая в сумерках псина…

Качается маятник жизни : где «право», где «лево», и нет «середины»,
Проходит её, словно «скорый» минует названия станций.
И стайкой надежды льнут к солнечным бликам средь моря тоски, как сардины..
И утро желаний бесстыдно желает бесстрастным остаться.

Эх, сколько дорог под шагами: мы шли с тобой в бой под Торгау и Шипкой!
Несли на руках невесомое детство, средь звёзд Ойкумены.
И бомбы на голову в первом под Брестом июне считали ошибкой;
И не было нам под бичами плантаций – ни сна, ни еды, ни замены…

Кончалось бесстрашие. Руки устали держать крест меча крестоносца..
О скольких рубили с плеча – иноверцев, и еретиками
Наполнены улицы мира… День рук торжества на крови – переносится…
Чадящие души охранников веры кровь смыли руками…

Горит моя песня! Мерцает горсть звёзд на погонах – в строю уходящем,
В котором идут не за славой, родные по духу, как дети…
Поручиком Неба, поэтом высокого шага – Ищите! – Обрящем! –
Служу вам, ровесники песни, и ныне и присно, в ответе

За слабость вцепившихся рук, что не станут стрелять по команде «Пли!», или
Не будут крестить поперёк живота – веру в бога без счастья.
Пусть все поголовно давно о цене, ради цели с добром, позабыли,
Я – против толпы! – с ней один на один – я против бесчестья!

…Уходит в созвездия слов несказанных моё Alter ego, простите,
Земная судьба, абсолютно любая, так дорого стоит!
Я верю : в песочницу, в то, как ребёнок «секретики» прячет открытий;
В ещё нерождённую тайну… Вдруг, с видом открытка – на столик :

«Привет, это я,
среди звёзд Ориона,
где Лаптевых волны льнут к скалам на Крите..».

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125091706976