Любишь говорить?
Проникновенные, говоришь, как живые,
Не отличимые от действительности,

мать-пере-мать,
строки гения?!

Молча вздрогнул звук.

Слово – сорвалось с уст…
Трубы органа, рана от нагана – как же волком выли!
И гнали их, и чурались их,
и устраивали на строки гонения!

То карболкой рассыпаны,
то в ноздри тычутся нашатырём,
чтобы очухалась, вздрогнул, охнули, оседая, –

От прикосновения пули, –
часикам так утра к четырём, –
К виску или к затылку…

Капнули –

Четырёхлетние в песочнице песок,
между двумя пятиэтажками,
И вот уже, край прощальной ямы высок,
Осыпается каплями тяжкими –

Прорва пасмурная непогод и глаз,
осторожно делающих ритуал рутины :

Кого в печь, кого в яму, кому захмелевший газ
В глаз выпученный, смерть в гортань, –

необратимы :

Расставания, разлуки,
расстояния последнего пути –

Нас руками относят…
Тень от дождя вкрадчивая…

Искусственные цветы.
Искусственный интеллект.

Истошные : «Пустите!», «Пусти!»,

Жизнь мёртвую
заколачивая…

А если любовь у тебя – кровь и душа – одна на двоих,
То это тебя, не её, не его, не «бог терпел…» – опускают в яму!

И будь он проклят, какой-то там,
переполненный поэзией смерти,
гениальный стих!

И пейзаж, беспробудно пьяный, –

Раскачается : ветками, детками вниз,
Кровь-то как видна из сердца – настежь!
Так и подбираешь потом : крюк – шее, ноге – скользкий карниз…
И ладошкой – глаза себе застишь.

2.

Несчастная любовь имени Маяковского –
неостановимая,

Как кровь Цесаревича Алексея, как поэзия под шеренгами с топотом!
На тысячи из мечтавших любить – один любимый, одна любимая, –

Но даже, если
я выведу из под камней в голову
рыдающий стих, что потом?

Когда люди не могут жить как в последний раз –
ни год, ни день, ни, к а ж е т с я,
Не будет вообще дрожать у Лилии Брик
на ужаснувшемся лице к о ж и ц а…

И голос мой,
уже разбившийся в кровь об глазницы из прочности стали;

Уже захлебнувшийся слезами вдов,
уже остывший от веры в богов, в зал п л а ч е т

О том, как, прощаясь с Матёрой, на бойню – судьбы свои и коров сдали

Сгорбленные жители ржавого механизма
имени умолкшего Маяковского… И оглохнет покой
мёртвый, как жизнь, з н а ч и т…

3.

До последнего вдоха любя :
Облетевшую под ноги клёном…

Вызываю огонь на себя! –

Оставаясь в витийстве влюблённом, –
В хор, заплакавших песню, да как,
Уходящих по небу крылами –
Чувств! Пусть, скошенность в землю атак

(1) На руках вспоминается нами!
(2) Весом слёз не забудется нами!

День за днём свои строки губя :
Посреди лежбищ тел токовища…

Вызываю огонь на себя! –

– Да, последний остался! Пусть свищет

Над душою в крови – грозный смерч…
– Так нельзя жить, – объят взгляд пожаром.
Копошится двуногая смерть,
В роддомах раздают участь  даром!

Над ребёнком, над тенью скорбя,
Что заплёвана в доску толпою,

Вызываю дожди на себя!

Я пытаюсь тащить к водопою
Развороченный пулей прыжок,
Царь зверей, гривой грозен багровой…

– Продержись, вдруг уйдут,
ну, дружок,

Здесь же бойня!
Здесь тянут коровой

На убой, это звери, пойми,
Эти добрые люди, лишь звери…

Вызываю!

Снам в сердце пальни,
Бог людской, и закрой, к чёрту, двери!

Обезумевший облик больниц,
Стариков и старух кроет простынь.

Вызываю всех брошенных ниц!
Всем отмучившимся присно –  пристань :

Измождённого рая причал!
В грудь кричал по ночам, плакал птицей –
Тонкой шеей мальчишки встречал
Охлест взрыва войны, поплатиться

Видом тонким, как свечка вослед, –
Грузом «200» – за корм в миске строем,
Доедай, современник, сосед,
Кров и кровь…

Матом
хлеб будней
кроем!

Вызываю огонь на себя!

Помешавшиеся помешали
Чайной ложечкой воду…Любя

Тихий отсвет заката, скрижали
На колоннах Рейхстага –  да, мы,
«Мы, псковские, дошли до Берлина!»…

Долго молча стояли дымы
Папирос… Дожидалась перина
Невернувшихся – белым пятном –
На подушках – в застиранном виде,
В почерневших в слезах об одном,
Если б кто ночи вдовые видел,

То, наверно, сказал бы, любя,
То воскрикнул бы вместе со мною :