А что если бы в наши дни жили и творили Лермонтов, Есенин, Пастернак, Мандельштам, Цветаева, Гумилёв, Ахматова, иже с ними, их уровня поэты, могло бы состояться их прижизненное признание? Могло ли быть проявлено к ним нынешней читательской аудиторией любителей поэзии — внимание, чуткость, элементарное уважение к себестоимости их усилий? Скажем, критики, редакторы окололитературных сайтов выставили бы в анонсы на главных страницах их произведения, вообще, заметили бы разницу между массовым потоком стишков и их работами, те кому положено и сколько-нибудь широкие круги населения? Или пропали бы они потихонечку пропадом, в забвении, в назидательных рекомендациях «быть проще», «быть как все»?
Я, например, на своей шкуре почти двадцать лет премило убеждаюсь, что чем лучше пишешь, чем глубже и выше служишь Языку, Искусству при свете совести, тем менее благодарна тебе за это читательская аудитория, особенно самопишущая, не желающая знать разницы между «хорошим стишком» и поэзией, между хорошим и лучшим в Слове, ожидающая, что ей поэты всё должны подавать в виде словесного фарша, почти готового полуфабриката, чтобы у неё оставалось приятное чувство разбирающегося в поэзии любителя, уже всё знающего, обо всём имеющего суждения и лениво, как у Пушкина, бросающего в пространство : «А мы послушаем тебя!».
Только что написал стихотворение об этом, называется :
ВЗМАХ О ПОМОЩИ
Мой каждый божий день :
взаймы живой, взят в долг – под кровь в расписке, под залог –
Распахнутых в распятье рук… Мой взгляд – в атаке, вдруг, залёг
И не поднимется никак,
Чтоб во весь рост осесть в овраг,
И там валяться в небо, мне бы, хотелось, взглядом истекая,
Устало алым, утонувшим в высоте…
Мишель!
Мишень…
Да, снам, средь дней живущим,
жизнь такая –
С руками нараспашку на кресте –
Оконной рамы в лунной ночи с мезонином.
Пусть створки – в хор сирени – жизнь вручную распахнут :
Взмахнуть, под занавес мечты, Заречной Ниной,
Иль Маргаритой выпасть, что-то около минут…
В рассрочку гибель.
Вся – с народом по соседству.
Народ, безмолвствуя, похабно ждёт конца,
Чтобы посмертному дать повод раболепству,
Принять в объятия, умолкшего с лица,
Посланца Неба, –
с чувством выколоты очи! –
Все приложили руки – все в крови
Так перепачкались, так ненароком – страшно тихо,
стыдно очень..
За вас за всех…
прочти и разорви –
Мой окровавленный упрёк, беги, пожалуйста,
к ещё почти живому,
Кто вечно рядом с твоим туловищем мысли – кто не ждёт
Уже – руки твоей, чью душу окунают люди звери в тот же омут,
В котором кровью захлебнулся, небо вымолвивший рот, –
К ещё живому Лермонтову, ниц глотающему дождик с кровью,
Средь мокрой тени от скалы Перкальской, ну, успей, хоть раз, беги,
Со всей своей, слезливо ублажающей гробы в цветах, любовью;
Со всем, что прямо на твоих глазах с размаха выбьют сапоги –
Из глаз Серёжи! – Присобаченная к трубам Англетера длится
Казнь, по сей день – теперь и я всем сердцем знаю, что от правды жизни бронь
Толпе любителей дана, в упор не сведущим того, как в лица
Первоапостольных в гонениях стихов – швыряют ночь!
Не смей, не тронь! –
Огарок правды, не гаси в руке, несущей встречь потере,
Свет побледневшего, как совесть у стишка,
Немого пламени!
Расселись, как в партере,
И наблюдают голос, ждут исподтишка,
Внимают исподлобья, понемногу,
Здесь каждый вносит в гибель свой пятак.
И уже с неба – опоздавшую подмогу –
Благодарю.. Весь, в рост упавший, пыл атак :
В траве шевелится, хрипит вперёд, стеная,
Привет вам шлёт, блуждающей в дыму
Рукой, и Слова опрометь мертва степная,
На всём скаку лежит…
Я подниму –
высокий облик Слова,
будто птицу,
На самый край Небес, слезами отомщу
За всех посмертных наших! Я сумею поплатиться
За милость к каждому, прильнув дождём к плащу,
С улыбкой встречу – бьющих медленно и сходу!
В объятьях солнечного утра тает ночь.
И, вы когда-нибудь, вы, просто, взявши моду,
Рукою, в даль взмахнув,
сподобитесь помочь…
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126092504590
————————————————————————————
Пытаюсь представить себе : что бы могла написать Марина Цветаева, находясь на любом нынешнем литературном сайте сайте. А что бы сказали по поводу досуга со стишками длиною в годы Борис Пастернак или Сергей Есенин? Сколько молчания и поругания нахватали бы лучшие поэты русской поэзии, только появись они, только заяви о себе, хотя бы словечком, в нашей современности! Как загнобили бы их, как обвиняли бы в пиаре перед достопочтенной публикой. Как не заметили бы их наши современники, пришедшие на современный литературный сайт или форум, как не узнали бы об их существовании, даже если они бы зарегистрировались и опубликовали стихи на всех нынешних площадках досуга.
Дело ведь не в признании как таковом. Прижизненном или посмертном.
У графоманов, то есть у тех пишущих, кто упорно не знает своей посредственности и усердно распространяет собою написанное, у этой категории любителей получить талантам какое-либо признание в принципе невозможно. Залог невозможности — убеждённость графоманов в важности и нужности их стишков для жизни, для народа, в смысле, населения. В подтверждение своей значимости они всегда готовы показать регалии, значки побед, медали «За Отвагу в борьбе с талантами»,) полученные от таких же графоманов. заседающих в жюри, в редакциях. Однако, жизнь не обманешь. Закон Искусства прост и суров : в искусстве словесности нет даже второго и третьего места, ни «серебра», ни «бронзы» нет у поэзии! Только пьедестал в виде эшафота с готовыми зрителями казни и с одинокой скалой, восхождение и пребывание на которой доступно исключительно «альпинистам Слова», беззаветным служителям Языка, обладателям уникального поэтического стиля или облика. Таких в каждой современности — пальцев на одной руке хватит, чтобы перечислить. И это в лучшем случае.
По отношению к ним — все остальные, в той или иной степени, участники их забвения прижизненного и гибели. Вот почему, по словам Марины Цветаевой, «поэзия самое бедное место на земле, и это место свято». Я бы добавил : самое одинокое место на свете. Хороший стишок сгодится для многих случаев жизни на досуге. Поэзия для жизни на досуге, для жизни добросовестной, земной, остановившейся в самокопании или развитии, — не нужна, не предусмотрена никаким образом. На масле сливочном можно жарить котлеты, можно использовать его для бутерброда, для смазки дверей, в конце концов, но абсолютно ВСЕ варианты возможного использования — не подойдут, если кто-то захочет постичь суть и сущность его тайного очарования! Хватит и маргарина стишков. Вот почему не случилось и не случится никогда — прижизненного признания таланта, в полномасштабном смысле этого слова!
Поэзия не требуется ни для какой добросовестной, культурной, интересной, литературной, познавательной и познающей жизни обыкновенного человека, будь он или она хоть семь пядей во лбу, с тремя образованиями, прекрасным узким специалистом с доскональным знанием законов стихосложения! — вот та глубочайшая правда, которую приходится, рано или поздно, узнать всем и каждому человеку, когда-то к поэзии прикоснувшемуся. У поэзии совершенно другое предназначение, она, в каком-то смысле, уже сама по себе, то есть по свойству своего рабочего сознания, достигаемого через особые возможности языка, посмертна, а не «прижизненна»! И все графоманы с хорошими стишками оказываются в пролёте. И просто любители остаются вне того, что они так якобы любят! Для жизни человека существуют хорошие и плохие стишки и их авторы. Они совпадают с жизнью, они «прижизненны», в полном смысле этого слова. А поэзия только мешает досугу порядочных обыкновенных людей. Только путает их. Перенапрягает их мозг. Отрывает от дела досуга или от культурного ничегонеделания. Она — враг, изгой в приличном доме, блудный сын, непризнанный пророк, гордая и независимая, непонятная и «безмерная в мире мер»!
Вадим Шарыгин
(04.10.2026 20:51:00)
Между поэзией и стишками лежит препятствие непереходимое : могилы и сама гибель талантливых в слове и восприятии поэтов от рук и при попустительстве хороших людей, которые, как всегда, не смогли, не поняли, не успели, не заметили, не знали… Поэтому, вместо прижизненного признания важности отличия поэзии от хороших и плохих стишков, в каждом времени имеется только прижизненное непонимание, неуспевание, незнание, нежелание, невозможность и небрежение.
Большое хотя и «видится на расстоянии, но расстояние это, каждый проклятый раз, больше, чем жизнь большого поэта. Если бы было по другому, то и жизнь человеческая была бы совсем другой.
Это окровавленная норма каждого времени : временные люди не знают, не чувствуют, не принимают, не понимают вечное.
Поэзия СОЗДАЁТ жизнь. Хорошие и плохие стишки, хорошо и плохо, соответственно, ОПРОЩАЮТ жизнь.
Мало кто может даже догадаться о том, в каком тотальном одиночестве находится лучший, то есть талантливый и в Слове, и в восприятии, находится большой поэт, то есть веками и эпохами ворочающий, как будто вращающий чайную ложечку в стакане, или создающий ключевые акценты или условия развития души на фоне широчайшего и глубочайшего в высоту обобщения явлений, событий внутренней жизни человека!
Тотальность одиночества лучшего поэта каждого времени включает в себя не просто какое-то большое количество непонимающих совершенно, не просто большое количество озлобленных завистников, но в главном, само время и всё врЕменное и временнОе, вместе со всем тем вполне достаточным для культурной жизни количеством приятного досуга, которым охвачены сотни тысяч так называемых любителей поэзии.
Противостоять ВРЕМЕНИ — вот задача бОльшего, чем понятие Время, поэта.
Поэт создаёт Вечность. Его Слово нельзя «понимать» привычным образом, его речь и правда — не от мира сего, и не для мира сего.
NB! Большой поэт — чужой среди своих, чужой в родном в доме, где уважают себя больше, чем поэта и поэзию, где все всё уже знают, где всем всё ясно и понятно, сходу и по быстрому, где все «одинаково разнообразные», где любое количество моря становится лужей, а всё огромное небо в ней же и умещается; где уже не смеют возразить самому себе, где уже опоздали оглянуться на себя и умерли задолго до окочура своего тела!
Мы читаем одни и те же стихи, ходим по одним и тем же улицам, смотрим на одно и то же небо, живём на одной планете,
но В РАЗНЫХ ВСЕЛЕННЫХ!
Вы наблюдаете нашу гибель и кровоточение нашего Слова, наше счастье не принадлежать вам и наши радости освободиться от вашего счастья на крови, нашу свободу от толпы и наше служение Языку, вы купаетесь в нашей крови и в нашей любви, которая выше, чем поддакивание вам, нахваливание вас, которая любит вас правдой о том, какие вы есть и каими могли бы быть.
Вы не понимаете ТАКОЙ честной любви, вы не готовы к поэзии как таковой, как бывает не готов человек начать сначала, в том числе в разгаре или под занавес собственной жизни. Инстинкт самосохранения выше призрачной манки какой-то неведомой тайны, какого-то «царствия небесного» или высшего состояния сознания, под именем ПОЭЗИЯ. Для вас поэзия — это просто плед на ночь, пейзаж на стене комнаты, клубника со сливками в креманке, это публичное высказывание от всей души в столбик без спросу совести, это приятная компания, задушевный разговор, краткое содержание прозы и приятно пахнущие розы, не более того.
И будут гибнуть ребята на фронте, и будут рождаться несчастные дети у несчастливых матерей, и будут махать пустые руки над пустыми кастрюлями, и будут шапками закидывать патриотизм на «ура», и будут старые поглупевшими, а молодые отупевшими, но НИЧТО и НИКТО не изменит порядка вещей, когда обыкновенное, став синонимом омерзительного, будет господствовать над жизнью к смерти, под дудочку стишков уводя строй двуногих душ в бездну невменяемости…
СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОСТИ
«Миллионы убитых задёшево
Протоптали тропу в пустоте..»
Осип Мандельштам
Отложите – себя, нет нас более,
Позабудем свои имена!
Сноп бенгальских огней, степь Монголии –
Снам внимающим – в кровь вменена
Достоверность под ливнем и в с у м р а к е,
Ослеплённые ночью идём.
И подобраны смыслы на м у с о р к е,
И оставлены судьбы и дом.
Капли голоса. Гул глоссолалии.
Бормочи. Шевели языком!
В запрокинутой в древность Италии
С каждым камнем развалин знаком.
Станцы станции Дно не расписаны
Рафаэлем, с гербами состав:
По перрону – ниспосланный, списанный –
Николай. Никого не застав…
Только колокол бродит над соснами,
На века не найдя звонарей.
И огнями мелькнув папиросными,
Жизнь уходит, вдогонку, скорей!
И улыбка сквозь слёзы, и платьице,
И тьма-тьмущая ласковых рук.
И на саночках девочка катится
В белоснежную прорву разлук…
Чермный уголь Цусимы подбрасывай.
В раскалённую топку кидай:
Тяжеленный трёхдольник Некрасова
И привставший на джонках Китай.
Кислый мрак скорняка где-то в Познани,
Майский шаг царскосельских аллей;
Детским пальчиком узнанный, познанный,
Ставший краше, кромешней, теплей –
Облик странствия – вставший, как вкопанный,
На краю удивления конь!
Взмах руки, грязный флаг над окопами,
Белый свет – гладь ладонью, чуть тронь
Тишину, будто друга умолкшего,
Прикоснись и одёрни… молчи…
Почернела Цветаева в Болшево,
Потеряли от жизни ключи –
Все, кто в списках не значится, грянули,
Как в литавры, в ладоши и в бой –
В телогрейках, спрессованы в гранулы
Комья, Господи, быть бы с тобой!
Завоёваны конкистадорами :
Пыльный взгляд и разгромленный сон.
Бьёт по клавишам Дороти: «до-ре-ми»!
К небу ластится ласточек сонм.
И горит между Врубелем с Врангелем
Одинокой лампады слеза.
И латынь, осыпаясь Евангел(и)ем,
Отглаголилась русским: «Слезай,
Дальше некуда жить вам, приехали,
Выходи, Александр Колчак!»
Грохотнуло над прорубью, эхом ли,
Или стрелочник сдвинул рычаг?
И бредут эшелоны, волочатся
По заснеженным рельсам хребтов.
Краснощёкой с наганом налётчицей,
С папироскою, прорезью ртов –
Разошлась бранью полночь, по случаю,
Цедит волглую вонь неспроста.
И висит ночь звездою колючею
Над расхристанной эрой Христа.
Средь снегов, против ветра, контуженный
Распахнув руки в небо, бреду
Белобрысый… Рассевшейся к ужину
Артиллерии, будто в бреду,
Отдаётся приказ – с визгом бешеным
Мина, может, минует, простит?
«Пропадающий без вести» – где же мы,
Где мы все – знают ветви ракит.
Вдалеке, вся в крови, Богородица,
Крылья ангелов – в клочья, в снегу.
И укрыт звёздным небом, как водится,
Бег вперёд, и прочтёт на бегу
Кто-то в рясе, с бородкой козлиною,
«Отче наш..», относи…еже си…
И замесят кровавою глиною
Груды рёбер, давай, мороси,
Лейся снег ледяной – на погожую
Высоту, на хрустальную мглу
Тишины, жжёной, вспаханной кожею
Рук оторванных стонет в углу
Чья-то юность в груди холодеющей,
Отходящей ко сну навсегда.
Догорит в небе, в сердце, ну, где ещё,
В предрассветном удушье звезда…
Загляделась в себя, будто в зеркало,
Ночь, с бессонницей тишь на двоих;
И вращала глазищами, зыркала,
Постаревшая, знавшая стих –
До рождения смыслов и шороха
Между младшей и старшей сестрой –
Жизнь в обнимку со смертью, и Шолохов
Омывал тихим Доном настрой
Сильных рук разрубить узел гордиев,
Пил настой отцветающих трав.
…Волочат седоков кони гордые –
Всех, кто молод был, прав и не прав…
Неизвестный, в затылок уложенный
В котлован, иль с осколком во ржи,
Расскажи, напоследок, как схожи мы,
Как бежим босиком в миражи;
Как слезимся над книжкой потрёпанной,
Как прощаемся, дёрнув чеку;
Как крадёмся весенними тропами…
Я сейчас тихий гром навлеку
На картину, там, справа от рощицы,
Поднялась стая птиц над зарёй..
Неизвестной край тени полощется
В млечной заводи, в неге сырой.
На полу Петербурга, на пристани
Графской – пристальный взгляд и к виску
Потянулась рука, чтобы в Принстоне,
Изучив, спустя годы, тоску
Русской участи, сделали описи
В диссертациях, так, мол, и так…
И посмертных записочек прописи,
И застывшие сгустки атак;
Грудь навылет и руки с коростами,
Тусклый звон орденов пиджака,
И берлинские белые простыни,
И кивки из фарфора божка…
Растерялись. Слегли. Миллионами.
Неизвестные… Нет вам числа…
Колокольня, упавшими звонами,
Поднялась – над дождём – проросла.
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2022
Свидетельство о публикации №122122304519
Автор публикации
