Первый день после сожжения рукописи
В душе всю ночь горели корабли,
Готовые к открытию миров,
Гудела жизнь, отбрасывая блик
На кодлу растревоженных воров.
Огонь сомнений выжег паруса,
Сгорел в беде рангоут, такелаж.
Взлетела пристань дымом в небеса,
За ней ушёл весёлый экипаж.
Оплавлен остов памятных мостов,
Зола и слёзы в горе от ума.
К чему мне этот пепельный настой?
Для счастья. В нём есть солнечный алмаз.
Июль, 1994
Второй день после сожжения рукописи
Два дня пылает в сердце Илион
В большом костре Гомеровского плача.
Горит мой труд, ценой на миллион,
На миллион коней, где каждый кляча.
Умчался в небыль огненный табун,
Который стал бы вам данайским даром.
Как смерть, я принял тайное табу
Под едкой пыткой буквенных ударов.
Насколько долог будет мой зарок?
Не знаю. Не ответят даже фебы.
Но дан мне Бгом праведный урок
За наглую попытку прыгнуть в небо.
Июль, 1994
Третий день после сожжения рукописи. Сожжение гитары
Терзай себя, скорби по мне, гитара,
Я сердце опалил до немоты.
Давай с тобой расплачемся на пару,
Зальём рыданьем тощие мосты.
Уймись, тоска, хотя бы на мгновенье,
Уймись на жизнь. О, Боже, помоги.
Твоей струной в тропинке Толя-Веня
Играет блюзы смерти у могил.
Две трещины строкой прошли по деке,
Легли отрезком раны у битлов.
Скажи, моя подруга, в коем веке
Мне станет от сомнения светло.
Сыграй мне напоследок ту из песен,
Где солнце распускается в тиши.
Ты помнишь всё и знаешь, сколько весит
Оторванный кусок моей души.
Я дал зарок быть странником молчанья,
Прости меня, родная, и поплачь.
Пойду дорогой боли к одичанью.
Прости, что для любви рождён палач.
1994
5370-й день после сожжения. Пятнадцать соловьёв из плена
Кинжалом полоснув по шее,
Я сладко улыбнулся боли.
Мой крик затих, свернулся в шелест,
Он кровью зла утёк на волю.
Апрель, зацеловав капели,
Сосулек обсосав ножи,
В больничных простынях купели
Своей водой вернул мне жизнь.
Пятнадцать лет, не зная песен,
Прожил я, укрываясь жестью.
Мне мир стал невозможно тесен,
Сжимая сердце ржавой местью.
Пятнадцать соловьёв из плена,
Проклюнув крыши старый лист,
Своим прощеньем на коленях
Вернули выстраданный свист.
2009
Без меня всё пухнут альманахи
Вдоль дороги мёртвые сугробы догорают в солнечном костре.
Обгорел я в жизненной утробе, отравился ядами от стрел.
Ловкий снайпер их пускал словами, закадычный недруг мой и друг.
Так, обычно жил я между вами, то ли обруч, то ли звёздный круг.
До меня поэтов много было, и при мне бахвалилась ботва:
От зари на яблоках кобылы до заката пенился отвар.
Опьянённый бегом буйной доли, на одежде пыль твою неся,
Я любил тебя, страна, до боли, а любить без горечи нельзя.
Много странствий, много в них и водки, проблевался буквами сполна.
Ох, ты горе, жёлчь на утлой лодке, где все щели пробует волна.
Что ответишь, сказочник небесный, о молчанье тайну расскажи.
Помнишь ливень, тот потоп отвесный, где тонули щепки у межи.
Я бродил божественным напитком, над которым бредила оса,
Но прокис в расстрелянной попытке отпечатать сны на небесах.
Без меня распухли альманахи, жил с печатью, как поэт — ты лох,
Был отправлен правящими на хер, был отравлен и душой оглох.
Помню, от обиды я согнулся, на семь бед ещё одна беда:
Много видел я на свете гнуса, но удара в дых не ожидал.
В злой хандре спалил свои тетради на июльском плачущем костре.
Не жалейте песен, бога ради, жалость бьёт меня ещё острей.
Все пятнадцать лет себя курочил, много пил и только лишь читал,
Остро помня то клеймо, как росчерк: ты, говно, маститым не чета.
Так, обыкновеннейший ублюдок у четы прославленных семей,
Ты вонючка на роскошном блюде. Стихотворить более не смей.
Налетело время технологий, виртуальный мир меня настиг.
Всё, не нужно целовать всем ноги, чтобы напечатать в небе стих.
Славлю откровенную стихию, весь шальной и буйный интернет,
Кланяюсь писавшему стихи мне, каждому пятнадцать раз в ответ.
Будь ко мне, Читатель, благосклонен, не кори, я совесть не пропил,
Ухожу по жизненному склону и пилю на сердце свой пропил.
Всё приму: междусобойчик кланов, сладких слов любой подхалимаж,
А за то, что сделал кучу клонов, хоть убей и по стене размажь.
Не обижусь, поклонюсь и снобу, всё равно восстану я весной.
Что люблю, к Небесному Ознобу призовёт признанием Лесной. **
Если нужно, моюсь в римской терме, чтобы снять с нарыва дикий стон,
Веником хлещусь я в Пародерме, а стихи пусть пишет АластО.
Люб мне север, но и юг у Дона в душу вылил Гипта Таулен,
А за ним с улыбкой Даня Донный из Египта выплыл в Уэлен,
Где в охотку белые медведи объедались яблоней в цвету.
Ах, слова любви в азбукиведи, неужели в них я проросту.
Всё так просто, словно зёрна просо, падают стихи в осенний бал,
Их ласкает буквой тихий ПрОста, свежим ветром балует Баал.
Да я русский, из венедов «лайнен», да я серб, Горотичем творю.
Да, еврей я, что судьбой облаен. Я бессмертник и трава горюн.
Есть поэты: мой Есенин — Волга, вечный Пушкин — русский океан,
Ну а автор этих строчек, Болгов, маленький ручей, но не обман.
Я рубцами стану у Рубцова, мне Высоцкий тайну прохрипит,
И звездой от пламенного Цоя я уйду в неистовство рябин.
* — Небесный Озноб, Арсений Лесной, Пародерма (несколько сотен пародий), Антон Проста, Ветер Баал, Анатолий Аласто, Веня Лайнен, Горан Горотич, Даня Донный, Олле Верта и Гипта Таулен – мои псевдонимы на разных сайтах. Да, многие из них решением владельца убиты. Что поделаешь, хозяин есть барин с кнутом и без пряника.
2011 — 2022
Файловые сгустки бью на флэшку
Сгустки файлов тупо бью на флэшку,
Словно тромбы лью в аорту Бога.
В них любовь со смертью вперемешку,
А в святых местах гуляет погань.
Всё, что тайно, скоро станет явным,
То, что явно, новый век забудет.
Не растут цветы в компостных ямах,
Разве в жизнь зовёт навозный пудинг.
Я тот жук, что роется у гнили,
Или та собака, что порылась.
Много изобилий в иле-или,
Там, где по рублю втроём на рыло.
Грянет время, сгинут в ад зароки,
Ветры сна овеют подземелье.
Пыль стряхну и высыплю вам крохи,
Что собрал, когда молол Емелей.
Луч весны войдёт в ложбины сердца,
Кровь с росой добавят свет и силу.
Новь наденет облачные берцы,
Те, что в юных днях мечта носила.
Будет срок и шум пойдёт в криницах,
Старый стих забьётся в них ключами,
Стаи птиц проснутся на страницах,
Тех, сожжённых в злобе и печали.
Ты проснёшься, милый мой, хороший,
Мой читатель века удалого,
И увидишь, как рисует рожи
Мальчик-солнце в каждой букве слова.
Не случится то, что напророчил,
Будто на скрижалях клятву выжег,
Молча выйду в гной и, между прочим,
Я о том сказа немного выше.
Автор публикации
