«Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня…»
Н. Гумилёв

Ещё поэт не грезит словом,
Но взгляд его горяч и юн
(Мальчишку дразнят рыболовом),
И спит в нём скиф, и дремлет гунн.
Его волнует свет в окошке,
Где звёзды светятся в полях,
Как сладок мёд на чайной ложке
И рёв летящего шмеля.

Но в облака закинув снасти,
Ещё не хочет знать малец,
Как хороша на ощупь Настя,
Каков ещё он не подлец,
Что серп на небе звёзды скосит,
И звёзды скатятся в траву,
Кресты качнутся на погосте,
И замычит телок в хлеву.
А утром брат пойдёт на брата:
Захочет так однажды царь.
Шинелька будет грубовата,
Под ней дрожащей станет тварь.
Не всякой твари хватит пары
На Миллионной и Тверской.
Не всех дотащат санитары
Испить водицы неживой.

Живой воды не хватит в строчках.
Тепла не хватит в пальцах рук.
Поэт в альбом поставит точку
Одной из Настиных подруг.
Одной из двух, из трёх… Эпоха
Умрёт на кончике пера,
Пока чернила не просохли,
И жизнь пошла не за царя.

2020; 17.06.2026

ВЗИРАЕТ АНГЕЛ С ВЫСОТЫ

Октябрь семнадцатого года,
Россию тянет к кумачу,
Кому-то равенство — свобода,
Кому-то сабля по плечу.
Кому-то звёзды на погоны,
Ему бы шашку вынуть вон,
Но тишина ещё над Доном,
В туман укрылся Альбион.
Ещё в подвалах Эрмитажа
Грызёт зерно эпохи мышь,
Патруль морского экипажа
Ведёт осмотр дворов и крыш….
А там, на площади дворцовой,
Взирает ангел с высоты
Он тоже жаждет жизни новой,
Но видит окна, в них кресты.
Идёт сквозь них огонь вселенной
Никем непознанной, чужой,
Скрипит Нева, что кровь по венам,
И наполняет город ржой.
Её движение не в силах
Ни Бог, ни гений удержать,
Скрипит Нева в граните стылом
И скрип её острей ножа.
Молчат в Казанском храме боги,
Святые  Спасом на Крови.
И ты застыла на пороге
Со мной столетье разделить.
И вот оно идёт навстречу,
Я слышу звук твоих шагов.
И  есть у нас  как будто вечность,
И нет своих, и нет врагов.

ФЕВРАЛЬ 18-ГО

За окошком только звезды —
и дорога не видна.
Льдом сковало миноносцы,
холод, голод и война.
Немцы прут в замёрзший Питер,
финны точат острый нож.
На столе горит Юпитер,
светит так себе, но всё ж.
Всё же пятая планета,
и на Невском серый дом.
Кони Клодта рвутся к свету,
старый свет идёт на слом,
преломляется в изгибах
гибкой талии твоей.
Я плыву холодной рыбой
по течениям морей.
Берег левый. Берег правый.
Мир народам! Аз воздам!
Крейсер вмёрз у переправы,
но читаю по губам,
как ты шепчешь, словно стонешь,
что немы, не мы рабы.
Чьи-то тени на балконе
и по линиям судьбы
ангел жизни, ангел смерти
спор ведут наперебой,
мел в руке окружность чертит,
их не бойся, ангел мой…
Я с тобой, а там лишь тени,
И над всем над этим Бог,
В Смольном Троцкий, Свердлов, Ленин,
Маяковский, Ивнев, Блок.

НА ДОРОГЕ

С.П.

Дышишь, пишешь – как придётся,
Не придётся – не беда.
В небе видно дно колодца,
В нём погасшая звезда.
К ней дорога,
на дороге
Лишь следы подков и ног
Кто здесь ездит или ходит
Вдалеке от всех дорог?
Кони, бледный или рыжий?
Или красного коня
Ты водил купать по крышам
И смотрели на тебя
Этот город с околотком
И свои крестили лбы?
Посмотри: на старом фото
Над землёй плывут гробы,
Справа – белый, слева – красный
К Богу, к чёрту – кувырком
На страстно;й, а может, стра;стной
Лик истёрся целиком –
Отлобзали, отлюбили,
Отпросили, отмогли,
Их следы давно остыли
И растаяли вдали.
Боже правый, Матерь Божья,
Сыплет снег две сотни лет,
На дороге, битой крошкой,
Виден чёткий чей-то след.
Вот подошвы, вот подковы,
Слева сношенный каблук,
И уже остыло слово,
Мимо брошенное вдруг.

ДРУГАЯ

Екатеринбург, конец июля 1918 года

А я не знал тебя на ощупь…
Изгиб бедра, кошачью стать,
Твою божественную поступь.
Скажи, как с этим умирать?
Как жить , когда тревожат тени
И в самый жаркий полдень лгут,
И берегут свои измены
И Кремль, и Смольный институт?
Но ты живёшь, не изменяя
Весь этот мир, а мир иной
Ты назвала когда-то раем,
А я назвал твоей виной.
Но ты была лишь в том повинна,
Что я с другой делил свой кров,
Постель и сердца половину,
И жар, и пот тревожных снов,
Под горкой дом, подвал расстрельный,
Конвоя острые штыки –
Как стал тяжёлым крест нательный
Душе ожившей вопреки…

Наперекор исходу, слову,
Молитве страстной у свечей,
В которых мир сгорает снова –
Ни твой, ни мой, ни их, ничей.
В нём только кровь – всему мерило:
Любви, надежде и вражде.
Уж в небе тень его остыла
И не найти её нигде.

***
Всё было просто, был обычный день,
И Томаш Дворжек вывел нас на площадь.
Моя душа отбрасывала тень,
Хотелось ей тебя узнать на ощупь.
Такая блажь, но чехи –  мастера:
Стреляют метко и почти не целясь…
Душа бежать рванула со двора,
Чтоб девять дней скитаться на неделе.

ТА ПАПИРОСА

Остров Капри, середина сентября 1918 года

Все помнишь: белый шёлк рубашки,
что может быть для тела краше
на белоснежной простыне
пластом, по-горьковски – на дне?
Дно на двоих – одно теченье,
одно безумное влеченье,
что просто так дано живым,
и папиросы белый дым.

В окне прекрасный остров Капри,
и дух свободы, пусть по капле.
Разрушен древний Карфаген.
Былых измен нетленный тлен
сияет мелочью валюты,
блестит серебряник Иуды,
и камнем падает на дно,
в Европу рубится окно.
И можно мир крушить сплеча,
срывая пятую печать;
И расплести девичьи косы,
и кто потом за это спросит?
Нет больше станций узловых,
во-первых…,впрочем, во-вторых:
идут к востоку эшелоны
и можно снять с себя погоны,
шинельку скинуть и кирзу,
пить виноградную лозу…
И вспоминать под шум прибоя
то скрип кровати, грохот боя,
то бал на праздник во дворце,
и тень сбежавшей на крыльце.

Но вспомнишь, как последний штрих –
ту папиросу на двоих…

ОБЫЧНЫЙ СЮЖЕТ БЫТОВОЙ

Вместо эпилога

Прорезаются крылья на свет из дремучей души,
И короче становится тень под моими ногами,
И уже не спешу, а куда в этом мире спешить:
На работу с утра и с работы привычно – дворами?
Закольцована жизнь в заколдованный жизненный круг,
И попробуй сойди с богом заданной внешней орбиты –
Это пошло звучит. Но душе снятся море и юг,
Занавеска, окно и в стакане коньяк недопитый:
Неопознанной жизни – обычный сюжет бытовой,
Только тень за спиной и горячее чьё-то дыханье,
И невидимый ангел завис над твоей головой,
И гудок парохода, идущего в порт без названья.
Две войны мировых, три потопа, пожаров не счесть;
Три струны, три аккорда и образ Луны над Монмартром.
А над улицей Ленина звёзды рассыпали жесть,
И по жести, скрипя сапогами, идут санитары.
Я болею войной. Я, наверно, войною убит,
А хотелось не спать и любви до последних мгновений.
Из дремучей души крылья лезут и рана кровит,
И слепой санитар крылья держит, привстав на колени.