Дышать поэзией
Елена Крюкова
Обзор мозаики 10+
С музыкой наедине… с каждым поэтом наедине… Читать, погружаться, застывать в раздумье, улыбаться, плакать… жить.
Музыка – гигантская волна самой лучшей информации: знания без слов. Она поёт без слов, и мы способны догадываться о неведомой пифагорейской музыке сфер, и мы можем пытаться выразить её словом, Логосом, прекрасно понимая, видя сердцем, как легко захлёстываются ею самою, музыкой-волной, наши словесные попытки… И всё же мы отваживаемся на них. Мы совершаем эту древнюю требу, идём на этот опыт – вновь и вновь.
.
..Идёт на эту музыкальную звезду и Евгений Багрянцев. Его поэтика, животрепещуще отражающая музыку вечным (без дна!) зеркалом души, балансирует между жёсткостью точного запечатления эмоции и импрессионистским, нежным воздухом, воспроизводящим чувством обертоны красоты и трагедии – одновременно, одним аккордом. Почему – трагедии? Да потому, что Время – трагично. Однако оно провоцирует не только на сопротивление и борьбу, не только на молитвенное смирение, но и на обретение надежды.
Он исцеляет музыкой не той,
что тешит душу патокою сладкой,
а той, что жалит острою иглой,
прокалывая шкуру под лопаткой.
Быстрее стихнет внутренняя боль,
когда лекарство вводится подкожно.
Земная неподкупная юдоль
устало нож закладывает в ножны…
И вот оно, соотнесение себя – с вечностью, а мифа – с подлинностью, с Истиной:
(…) Слух всё острее с течением дня:
к сумеркам ближе, примерно с полпятого,
слышен из прошлого хрип воронья
над головой Иисуса распятого.
…Боль. Существование поэта – боль. Через боль – к свету: вот вектор. Через страдание – к радости: вот новый Бетховен. Через память – к истоку: воду мутили, плевали в неё, засыпали песком, а ключ всё пробивался на волю, а вода – чистая. Вот – поэт: бессмертная формула его жизни. Жить – и в смерти. Жить – не столько спасаясь, сколько – спасая. Такова поэзия Татьяны Фоминовой. И пусть подчас она тверда и чётка, как клятва. Так виден характер. Так, путём таких железных песенных заклинаний, приходят силы жить. И боль опять прорывается наружу. А она всё равно – преходяща. А за нею – та самая нежность, почти свадебная, почти детская, мечтаемая…
(…) Нынче зимы (куда им до этих!) –
дождь да слякоть, промозглая жуть.
Но тебя больше нету на свете,
я кому это всё расскажу…
Мне теперь в наказанье – награда
всё, что время оставило мне:
вспоминать, как отчаянно падал
бесконечными титрами снег…
И пусть сквозь память пробивается древний вопль о единстве, о всевечном родстве: этот крик – росток, он поднимется к солнцу, его снова услышат, хоть растаптываем он был всегда и всюду…
Бабий яр, Майданек – овраги, печи…
Там родня у каждого – этим схожи.
Все одной мы нации – человечьей,
кто бы ни делил нас по цвету кожи. (…)
…А рядом – Свет Несказанный. Свет невечерний; Свет упованный; то сияние, о котором – возглас иерея на Литургии: «Слава Тебе, показавшему нам Свет!» Его лучи струятся из слов Татьяны Грибановой, из её стихотворений, в которых Родина не декларируется, а – живёт, дышит, сияет, переливается перламутром речной перловицы, августовскими зарницами, солнечным плёсом…
(…) На столе самовар,
бузиною начищен до блеска…
Жизнь, как день, отцвела,
вечер выпит до дна.
По привычке рядком –
птицы райские на занавесках,
только нитки поблёкли,
а солнце затмила луна.
Старый дом, где слышны
по ночам моих пращуров речи…
Всё наследство –
три карточки да полинялый рушник.
Только нет им цены,
как навеки утраченной вещи…
А предать память сердца –
засыпать землёю родник.
Какая великая любовь – и какая подлинность, незаёмность! Это русская симфония. Это оратория полей и лощин, ромашек и подсолнухов, веток цветущей ольхи и танцующих рыб на заре в тишайшей реке. Это то РОДНОЕ, что можно отдать только вместе со смертью. Но и там, за Порогом, никуда ЭТА любовь не уйдёт.
(…) Родина! Тихое поле
В дымке закатного дня.
Светлой пронзительной болью
Сердце щемит у меня.
Ситцем затянуто небо,
Простенький сельский пейзаж
Зёрнышком спелого хлеба,
Каждой былинкою – наш.
Николай Кузьмин сопрягает быт и бытие. От кухонных сумерек до размаха кочевой степи, от скитального звёздного неба до нежного ночного шёпота – вот диапазон его творческих и образных интонаций. Как много значит интонация в стихе! Это длинное дыхание – заработанное всей родовой право на огромные временные охваты, на ширококрылые пространственные исповеди:
Когда слышу: «Чужак!» – вспоминаю степей ковыли,
Порубежье России, калёные ветры Китая…
На казачьих станицах могилы в монгольской пыли
Прорастали крестами, сомненья в родстве отметая.
Время, Время… Его заклинаем. Им – клянёмся. Его – констатируем глухо и сухо, его заворачиваем в таинственную вязь людских слов, то ржавую, то золотую…
(…) По прочерку нажим
Известен лишь листу тетради.
Ломаются карандаши
От красной даты – к чёрной дате.
…И здесь Время. Опять оно. Крылом своим накрывает сердце. А у Любови Сироты оно бьётся гулко, громко, больно, всеобъемлюще… Его биение слышно даже в поэтическом автопортрете, где времена сопрягаются, где есть возможность простить прошедшее и поплакать над неведомым будущим.
(…) Ты уснёшь под утро крепким сном,
Но пока – сидишь перед окном
На диване, молча, в позе Будды.
…Ты поймёшь потом, через года,
Как сладка была твоя беда,
Над собой расправы-самосуды.
Ибо были в сговоре с тобой
Эти стены, сердца перебой
И ночного дерева усталость,
И луна, и певчая струна,
И душа твоя была полна
Так, что через край переливалось…
Мы сами собою измеряем эпоху. Но в любом эпохальном таится, прячется невозвратимо-личное, слёзное. Вернул бы время!.. – да нельзя поменять местами в подлунном Мiре причины и следствия. Любовь Сирота любит жизнь и своею кровью, своим дыханием соединяет её несоединимые границы. Стихи – её молитва. Именно они архетипически сплетают Уходящее и Рождающееся.
(…) И как бы тебя ни крутили ветра,
«Сегодня» твоё проросло из «вчера».
Сгорало, текло, улетало –
И насмерть в тебя прорастало…
…Всегда есть возможность представить реальность – нереальностью. Вообразить правду – вымыслом фантаста. На войне убивают, да. А – в поэзии? В поэзии есть возможность воскресить.
Простить. Зарыдать. Понять.
Даже если не понимают – тебя.
Таков Дмитрий Мальянц.
Лет семнадцать, бритоголовый,
СВД и придавленный мох,
Он кричал, он молился на мове.
Я не выстрелил – просто не смог.
А его затолкали в УАЗик,
Для него я – москаль и кацап.
Что забыл ты на русском Донбассе?
Для чего тебе это, пацан?
Уходят, уходят люди за горизонт… Уходит человечество… Уходит поколение… Братья убивают друг друга. Ибо один из братьев заболел смертельно. И его иначе не вылечишь: потребна хирургия. И однажды наступит великий покой под сверкающим тысячью глаз звёздным небом… И неужели, неужели вернётся лютое горе? Возвратится клятая боль? Накатит вал нового ужаса? А может, поэт нам – не про грядущий ужас. Может, возвращение это – гарант возлюбленного мира, что придёт к нам, грешным, и больше не уйдёт никогда…
(…) Эскадра бросит якорь в небо юное,
Артиллеристы вытрут пот со лба,
Дождь прозвенит серебряными струнами,
И колокол не будет бить набат.
Не мне жалеть, не мне прощать его,
Кому – любовь, кому – смертельный яд…
Я знаю, всё однажды возвращается
С чужих орбит и на круги своя.
…Весь немыслимый далёкий Космос для Николая Дика – рядом, на земле. Именно на земле, среди себе подобных, в родимом пространстве-времени, мы переживаем всё то, что было огненными буквицами запечатлено в древних мифах, напечатано в букварях, вышептано в детских колыбельных и предсмертных молитвах. Николаю Дику внятна и жизнь «малых сих», и он их не просто жалеет – он их любовно живописует, поднимая до уровня Ангелов, до подкупольных, поднебесных просторов любви:
Бедный нищему у сквера
положил в ладонь монету;
улыбнулся и, качаясь,
не спеша засеменил.
И осенний вечер серый
обернулся тут же летом,
подарив двоим несчастным
на неделю новых сил.
Что есть любовь? Не милость разве? И разве не память о самом дорогом, милом, смешном и нежном, сутолочном и святом, – незабываемом?..
(…) И вездесущие старушки
с коньячно-водочной настойкой
в знакомых с юности чекушках
с довеском в пончик или слойку.
Провинциальные вокзалы…
Пяти минут здесь, как и прежде,
на расставанье слишком мало
и слишком много для надежды.
…Светлана Разумова идёт по лезвию бритвы. Знаковое для неё слово – ГРАНЬ. Да ведь и весьнаш смертельной опасностью! Светлана Разумова – казачка, она в смелости знает толк:
Послушайся, сердце, не делай опасных кульбитов!..
Не ты ли за пылкость наивную было избито,
Не ты ли клялось, каменея, навеки уснуть?
Чего же тебе не хватает в привычном покое?
И чем притягателен за переплётом оконным
Едва ли сулящий сердечные радости путь? (…)
И второе ключевое слово для поэта – путь, дорога. А дорога всегда – это тоже грань: между любовью и болью, между прошлым и будущим, между памятью и забвением:
Это у вечности – времени безлимит,
Только взаймы не даёт ни одной минуты.
Глазом моргнуть не успеешь – опять звонит
Колокол по кому-то…
Траурной лентой чернеет спираль дорог –
Снова скорблю по ушедшему в мир нездешний
И понимаю: всему наступает срок
Чётко и без задержки.
И опять, опять о Времени, снова о Времени, всё о нём, величайшей загадке жизни… Но ведь и сама жизнь – тоже загадка… А поэт её пытается разгадать… на то он и поэт…
…Из мелочей, из деталей, из примет и вздохов складывается картина Мiроздания. Женщина плетёт вязь кружев, подрубает мыслью струящиеся ткани… Истончается нежная ткань бытия, а мы всё шьём и шьём из неё сияющие ризы и хитоны. Виктория Соловьёва не боится Библейских формул: «Ещё полмира сотворения», «Золотой вол»… Ведь это, может, тот самый вол Райского Сада, и это твой Мiръ сотворили, да лишь наполовину… И будем ждать, когда явится на свет Божий другая, насущная половина… А всё ведь состоит из половин.
А еще – из травы и утренней росы, где блестит паутина, похожая – среди лета – на узорную снежинку…
(…) Прозрачная, наивная, мережкою
в травинах – паутинка в три ряда,
а кажется, снежинка тут замешкалась,
растаяла – прозрачна и чиста…
И до слёз – это горе навечного ухода родного человека и эта пронзительная, как удар молнии, радость воспоминания, больше того – ПРИСУТСТВИЯ:
(…) Вчера дождём – будто мир крещён –
дорогу тонкий завесил саван…
Смотрю, а стул-то – как освещён.
Ну, здравствуй, мама!
Надела кофту, да, боже мой:
нашла платочек на дне кармана.
А кофта пахнет ещё тобой…
И сад волнуется: мама, мама…
…И вот соединяет, склеивает Лидия Вдовченко горячим чувством своим жизни, судьбы и времена, то смеясь над собою, то плача, то насмерть стоя перед часто враждебным Мiромъ великой человечностью вечности-Поэзии, то прощая всё жестокое и принимая всё ненавидящее (так, кстати, поступали святые отцы!), накладывая это прощение и эту улыбку на зов памяти, нестираемой, невытравимой, неуничтожимой:
(…) Ту девочку с вихрами цвета льна
Я помню хорошо – и городишко…
Она росла строптивой, как мальчишка,
Но в ней была такая глубина,
Что до сих пор завидую простой
Девчонке – и нескладной, и блаженной,
Не ведающей страха поражений,
Сияющей врождённой добротой.
И до того хорош её городской пейзаж, беглый и радостный, с натуры написанный этюд, что вместе с поэтом не только слышишь музыку уходящего дождя, но и видишь туманное солнце, дышишь большою водой, городским потопом и ливнем, и где-то там – вдали – раскинувшимся широко и вольно сизым призрачным морем:
(…) Ейские дворики дышат озоном всласть.
Солнце встаёт и ложится, как ёж в тумане.
Дождик поёт колыбельную, длясь и длясь.
Скоро устанет.
…Мы пробежались по стихам десяти поэтов, как по клавишам рояля. Мы услышали неповторимую музыку каждой живой души. Теперь мы будем ждать с ними встреч. Время непредсказуемо. В нём, внутри него, важно помнить: дыши поэзией – и Время введёт тебя за руку в сияющий, похожий на русский лес, на золотое, унизанное васильками поле, дворец Любви.
Елена Крюкова
Автор публикации
