«НА ПОГРЕБЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО ГЕНЕРАЛА
СИРА ДЖОНА МУРА» И. И. КОЗЛОВА

1. Не бил барабан перед смутным полком,
2. Когда мы вождя хоронили,
3. И труп не с ружейным прощальным огнем
4. Мы в недра земли опустили.

5. И бедная почесть к ночи отдана;
6. Штыками могилу копали;
7. Нам тускло светила в тумане луна,
8. И факелы дымно сверкали.

9. На нем не усопших покров гробовой,
10. Лежит не в дощатой неволе —
11. Обернут в широкий свой плащ боевой,
12. Уснул он, как ратники в поле.

13. Недолго, но жарко молилась творцу
14. Дружина его удалая
15. И молча смотрела в лицо мертвецу,
16. О завтрашнем дне помышляя.

17. Быть может, наутро внезапно явясь,
18. Враг дерзкий, надменности полный,
19. Тебя не уважит, товарищ, а нас
20. Умчат невозвратные волны.

21. О нет, не коснется в таинственном сне
22. До храброго дума печали!
23. Твой одр одинокий в чужой стороне
24. Родимые руки постлали.

25. Еще не свершен был обряд роковой,
26. И час наступил разлученья;
27. И с валу ударил перун вестовой,
28. И нам он не вестник сраженья.

29. Прости же, товарищ! Здесь нет ничего
30. На память могилы кровавой;
31. И мы оставляем тебя одного
32. С твоею бессмертною славой.

<1825>
И. И. Козлов вошел в русскую литературу как «поэт чувства» . Его лучшие стихотворения покоряли читателей психо¬логической достоверностью, художественной гармоничностью, задушевностью и мужеством.

«На погребение английского генерала сира Джона Мура» несколько выпадает из потока лирических стихотворений Коз­лова, вероятно потому, что оно эпичнее многих из них. В нем рассказывается о событии, о событии особо значимом — похо­ронах известного военачальника. В большинстве же лириче­ских стихотворений Козлова событийность отсутствует. Обо­собленность стихотворения «На погребение…» объясняется и тем, что оно является вольным переводом эпичных стансов ’’The burial of sir John Moore” (1817), написанных ирландским священником Чарлзом Вулфом. Подробный сопоставительный анализ оригинала и перевода сделан Ю. Д. Левиным. Вывод, к которому пришел исследователь, чрезвычайно важен: «Поэти­ческий рассказ о некоем историческом событии превратился в погребальную песнь над военачальником вообще, независимо от того, чье имя стояло в заглавии. Центр тяжести перенесен с описания внешних событий, которое здесь (в переводе.— Т. Ц.) резко сокращено, на переживания лирического ге­роя <…> Ив этом проявился глубокий субъективизм — отли­чительная черта поэзии самого Козлова, для которого предме­ты и события окружающей действительности служат лишь поводом для раскрытия внутреннего мира поэта, его чувств и душевных состояний. И произведения иностранных поэтов, к которым он обращался, также входили в круг этих внешних возбудителей душевной жизни поэта»^[1]. Следовательно, перед нами лиро-эпическое произведение. Стихотворение Козлова приобрело чрезвычайную популярность среди русских читате­лей, стало значимым в истории русской поэзии без соотнесения с английским оригиналом. Оно трижды было положено на му­зыку (В. И. Ребиковым, П. М. Воротниковым и К. П. Виль- боа), пелось также на мелодию, восходящую к напеву «Среди долины ровный…», с 1870-х годов включалось в песенники и прочно вошло в репертуар разных слоев русского населения. Все это позволяет рассматривать и анализировать его как са­мостоятельное и замечательное явление русской культуры XIX века.

Сюжетную основу стихотворения составляет описание похо­рон, совершаемых во время военного похода, накануне эвакуа­ции английских войск после поражения в сражении при кре­пости Корунья. Об этом событии рассказано лаконично, в вось­ми четких тематически и интонационно замкнутых четверости­шиях, которые в метрическом отношении представляют собой чередования четырех- и трехстопного амфибрахия с перекрест­ной рифмовкой (аБаБ), т. е. балладную строфу в широком по­нимании этого термина. Метрика четверостишия повторяет мет­рический рисунок первых четырех строк из шестистишной стро­фы «Песни о вещем Олеге» Пушкина. Вероятно, здесь можно говорить о прямом влиянии. Стихотворение Пушкина было опубликовано в альманахе «Северные цветы» на 1825 год, «На погребение…» Козлова появилось в том же издании годом поз­же. Ориентация на пушкинское стихотворение сказалась в не­которых лексических совпадениях: дружина, перун — словах, столь чуждых английскому оригиналу, но органичных для во­площения военно-героической темы в русской поэзии. Так же, как и в «Песни о вещем Олеге» Пушкина, в стихотворении Козлова ощутим балладный колорит. Он создается атмосферой рассказа о необычном событии и песенной мелодикой стиха. Мелодическая размеренность определяется четким делением строфы пополам на симметричные ритмико-интонационные дву- стишные периоды, после которых следует сильная пауза, что обозначено и знаками препинания. Той же цели служит и силь­ная цезура, делящая все нечетные стихи (за исключением пер­вого) на полустишия. Песенность задается и отрицательным синтаксическим параллелизмом зачина, столь характерным для русской песенной культуры («Не шуми, мати, зеленая дубро­вушка, | Не мешай мне, добру молодцу, думу думати…», «Не кукушечка во сыром бору куковала, | Не соловушко в зеленом саду громко свищет…» и многие другие народные песни). Уси­лению песенной мелодичности способствует и звуковой строй стихотворения, основной ассонансный фон которого создается внутристиховыми повторами гласных о и у:

И труп не с ружейным прощальным огнем

Нам тускло светила в тумане луна….

На нем не усопших покров гробовой…

Твой одр одинокий в чужой стороне…

Еще не свершен был обряд роковой…

И с валу ударил пергун вестовой…

Консонансный фон характеризуется частым скоплением зву­ков: л, м н:

И труп яе с ружейным прощальным огнем…

Нам тускло светила в тумане луна…

Враг дерзкий, надменности полный…

Умчат невозвратные волны.

О нет, не коснется в таинственном сне…

И нам он не вестник сраженья.

Однако стихотворение «На погребение…» — не баллада. В нем повествуется о событии необычном, но тем не менее ре­альном, историческом, лишенном столь характерных для бал­лад того времени таинственности и фантастики. Скорее всего, это суровая и торжественная военная песня, реквием, траур­ный марш. Маршевость подчеркнута ритмикой — в стихотворе­нии почти нет атонированных слов. Но основная тональность минорна, энергия высказывания замедляется к концу периода и строфы — короткие трехстопные стихи как бы подравнивают­ся к длинным нечетным тем, что они имеют не отрывистую мужскую рифму, а плавную женскую с нисходящей ритмикой. По интонации стихотворение Козлова именно траурный марш, недаром музыкальная его мелодия позднее легла в основу пес­ни «Замучен тяжелой неволей…»^[2].

Как и в революционном траурном марше, в стихотворении Козлова тему следует определять шире, чем описание похорон героя. И хотя в нем нет рассказа о жизни и смерти генерала Джона Мура, это стихотворение о жизни и смерти.

Повествование ведется от лица воина, одного из участни­ков похода. Кроме этого, о рассказчике мы ничего конкретного не знаем. Кто он — простой солдат или тоже военачальник? Для поэта это не важно. Не случайно выбрана объективиро­ванная форма повествования — «мы» — и дважды генерал на­зван «товарищем»: обращение «товарищ», окрашенное лириче­ской теплотой, бытовало в русской армии, с ним в стихотворе­ние входит тема общности военной судьбы и равенства перед этой судьбой. Время действия — последняя ночь на чужой зем­ле, точнее — минута прощания с могилой полководца. Оно определено в заключительной строфе, на что указывают вре­менные глагольные формы. Все действия, описанные до того, происходили раньше, в самом недавнем прошлом, этой же ночью. Ю. Д. Левин обратил внимание на нарушение после­довательности событий в первой и второй строфах: сначала го­ворится о том, что «труп <.. .> в недра земли опустили», а лишь затем о том, как «штыками могилу копали»^[3]. Но это нарушение порядка действий видимое, оно не имеет значения для Козлова, так как все, что происходило до описываемого в последней строфе,— это размышления лирического героя о случившемся, осмысление над свежей могилой того, что бы­ло, и того, что может принести завтрашний день (пятая стро­фа— первый период шестой строфы). Нарушение хронологи­ческой последовательности действий не разрушает логической и экспрессивной целостности внутреннего монолога. Монолог этот скорбен, печален, но не трагичен. Отсутствие трагизма и отчаяния перед лицом смерти характеризует лирического ге­роя Козлова. Он тоже воин, может быть, его ждет такая же участь, как и Джона Мура, и в его представлении эта участь — достойная. В то же время такое отношение к смерти находит объяснение и в мировоззрении автора. Через всю ли­рику Козлова проходит мотив жизни души после смерти. Он возникает в тревожных поэтических раздумьях:

Как бурный ток, пролетная вода, Теку — стремлюсь — исчезну навсегда. Удел мой — гроб; сегодня — человек, А завтра — прах. Ужели прах навек? Иль в смерти жизнь нам новая дана? Надежда льстит, но тайна мне страшна.

(«Элегия», 1830, с. 181)

Но в этой борьбе сомнений, как и у большинства поэтов- романтиков, победу одерживает вера в потусторонний лучший мир:

О нет! — и сердце тайну знает, Нам быть обманутым нельзя: В небесной родине страдальцев ожидает Обетованная земля!

(«Обетованная земля», 1832, с. 199)

У храма сельского, под ивою густою, В кустах шиповника дубовый крест простой Надеждой озарит подземный ужас мой,— И там я буду спать до вечного свиданья В безоблачном краю любви и упованья.

(«К П. Ф. Балк-Полеву», 1838, с. 295)

В описании похорон генерала акцентирована вынужденная недостаточность, неполнота совершаемого обряда. Это ощуще­ние усиливают отрицательные грамматические конструкции, ко­торые встречаются в семи строфах из восьми:

I Не бил барабан перед смутным полком И труп не с ружейным прощальным огнем III На нем не усопших покров гробовой, Лежит не в дощатой неволе

IV Недолго, но жарко молилась творцу V Тебя не уважит, товарищ, а нас Умчат невозвратные волны

VI О нет, не коснется в таинственном сне VII Еще не свершен был обряд роковой И нам он не_ вестник сраженья

VIII Прости же, товарищ! Здесь нет ничего

Отрицание, проходя через все стихотворение, становится одновременно и композиционным принципом, и лейтмотивом утраты. Такую же эмоциональную нагрузку несут все образ­ные средства стихотворения. В соответствии с темой они под­чинены общей торжественно-скорбной интонации, сдержанны, лишены подчеркнутой экспрессивности. Немногочисленны мета­форы: «перун вестовой» — сигнальный выстрел, «дощатая нево­ля»— гроб и намеченная во второй строфе и развернутая в обоих периодах шестой строфы традиционная для романтиз­ма метафора — «смерть — сон». Эпитеты тоже не сложны и в образно-семантическом отношении близки к логическим определениям. В этой связи чрезвычайно емким эпитетом ста­новится первое определение — слово «смутный». «Смутный полк» — то есть воины, исполненные душевного смятения, печа­ли, тревоги, неясных ожиданий и предчувствий перед грядущим днем. На грани логических определений и образных понятий стоят словосочетания: «ружейный прощальный огонь», «бедная почесть», «враг дерзкий, надменности полный». Образ — «не­возвратные волны» — так точно передающий основной мотив стихотворения — последнее прощание, в оригинале имел реаль­ную основу: корпус Джона Мура, потерявший своего команди­ра, навсегда уходил от места рокового сражения морем, и во время похорон генерала английские суда уже качались на вол­нах залива, ожидая бойцов. В стихотворении Козлова этот образ обладает и более обобщающим значением, он — из поэти­ки романтизма: невозвратные волны жизни разделяют теперь полководца и его соратников. Устойчивые эпитеты: «чужая сторона», «родимые руки», «бессмертная слава» и традицион­но-романтические: «обряд роковой», «могила кровавая» не ста­новятся ярко-эмоциональными определениями из-за частоты встречаемости в поэзии того времени. Названные определения вместе с отрицательными синтаксическими конструкциями со­здают устойчивое настроение сдержанной, торжественной скор­би. Как мы уже отмечали выше, отрицаний нет только во вто­рой строфе, но определения этой строфы: «бедная почесть», «тускло» светящая луна (как будто сама природа в союзе с этой «бедной почестью»), погребальные факелы, сверкающие «дымно»^[4], несут ту же смысловую нагрузку, что и отрицания — подчеркивают недостаточность внешней торжественности дей­ствия и глубину внутренней скорби, отмечающей эту недоста­точность. Компенсацией «бедности» обряда становится искрен­нее чувство, охватившее всех, участвующих в церемонии, и со­знание того, что сделано все возможное в этих условиях, чтобы как должно почтить память погибшего в бою вождя. Тот же эмоциональный тон поддерживают семантические противопо­ставления, возникающие внутри и на стыке строф: дощатая не­воля— широкий боевой плащ; Недолго, но жарко молилась творцу | Дружина его удалая… (отметим: не отступающий пос­ле поражения корпус, а «удалая дружина»); Смотрела в лицо мертвецу, | О завтрашнем дне помышляя; Враг дерзкий, над­менности полный — храбрый <вождь>; Твой одр одинокий в чужой стороне | Родимые руки постлали.

И, наконец, антитезы последней, венчающей стихотворение строфы, являющейся его смысловой вершиной, становятся ключом к пониманию основной мысли поэта:

Прости же, товарищ! Здесь нет ничего
На память могилы кровавой;

И мы оставляем тебя одного
С твоею бессмертною славой.

Мертвый герой один на один с бессмертной славой. Нет ни­чего «на память могилы», но в памяти всех живых остается бессмертная слава. В этих противопоставлениях выражена идея
стихотворения: в славной достойной смерти в бою скрыто бес­смертие. Последние слова реквиема звучат жизнеутверждающе, ведь слава бессмертна только в памяти людей, значит жизнь посюсторонняя значительна, и подвиг в ней незабываем и не напрасен.

В 1833—1834 годах М. Ю. Лермонтов, как отмечают ком­ментаторы, под сильным влиянием стихотворения Козлова на­писал «В рядах стояли безмолвной толпой…», произведение, в котором та же тема — смерть товарища, военного, соученика по юнкерской школе^[5] — определила и выбор мелодико-ритми­ческого строя, в точности (кроме первой строки) повторяющего рисунок стиха Козлова. Отметим ряд несомненных словесно­интонационных совпадений:

Особенно созвучны заключительные строфы, воспринимав мые в обоих стихотворениях как эпитафии:

Во второй половине XIX — начале XX века появляется уже множество песен — героических «похоронных маршей», напи­санных тем же размером. Это песня времен русско-японской войны «Наверх вы, товарищи, все по местам…» Я. Н. Репнин­ского (1904), песни первой русской революции: «Мы мирно стояли пред Зимним дворцом…» (1905, автор неизвестен), «Мы сами копали могилу свою…» В. Г. Тан-Богораза (1905), рево­люционный гимн, составленный из стихотворений 1870-х годов, «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». В годы гражданской войны партизан, бывший рабочий, Ребров-Денисов написал «Прощайте, товарищи! Вечный покой…» — песню, посвященную памяти жертв сражения под Усть-Кутом^[6].

Все эти примеры говорят о том, что с распространением стихотворения-песни Козлова «На погребение английского ге­нерала сира Джона Мура» в русской поэзии за его стихотвор­ным размером укрепился еще один^[7] устойчивый «экспрессив­ный ореол» — торжественного траурного марша. Таково влия­ние подлинно поэтического произведения, в котором сокровен­ная для поэта тема нашла органичную и вместе с тем ориги­нальную форму.

⁸ Тексты названных произведений см.: Русские народные песни. М., 1957.

• В то же время продолжали появляться произведения, в которых этот размер воспринимался иначе, например, как спокойно-повествовательный (в поэме Н. А. Некрасова «Русские женщины. Княгиня Волконская», 1872).

^[1] Левин Ю. Д. Ранние романтические веяния. Л., 1972, с. 251.

^[2] Песни и романсы русских поэтов. М.; Л., 1963, с. 1010.

^[3] Левин Ю. Д. Указ, соч., с. 248—249.

^[4] В указанной книге Ю. Д. Левин отмечает, что в оригинале Вулфа было слово «фонарь», а «факелы» появились в переводе в паре с наречием «дымно» (фонарь обычно не дымит). Соглашаясь с этим замечанием, счи­таем необходимым добавить: Козлов, заменив «фонарь» на «факелы», отдал предпочтение реалистической детали, обладающей и символическим значе­нием. В эмблематике опущенный факел — символ смерти.

^[5] В комментариях к стихотворению «В рядах стояли безмолвной тол­пой…» (Лермонтов М. Ю. Поли. собр. соч. в 6-ти т. Т. 2. Л., 1954, с. 326) и в «Лермонтовской энциклопедии» (М., 1981, с. 76) указано также, что это произведение является откликом на смерть Егора Сиверса, зачисленного в школу юнкеров по лейб-гвардии уланскому полку (в стихотворении эта биографическая деталь обозначена: «Уланская шапка да меч боевой…»). Мо­гила Егора Сиверса (1812—1833) находится на Смоленском лютеранском кладбище в Ленинграде. Интересно отметить, что памятник на ней пред­ставляет собой колонну из белого мрамора с надписью: «Сиверсу — това­рищи» и изображением уланской сабли. Таким образом мемориальная сим­волика перекликается с символикой поэтической.

• Боратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М.,

1951, с. 288.— В дальнейшем цитируется это издание.

Автор публикации

не в сети 2 часа

Ангелина

890

Комментарии: 18Публикации: 33Регистрация: 12-10-2021