Даже там, где сюжет более отчетлив, он подчинен лирической композиции — в разных жанрах по-разному. В пору стремительного развития «натуральной школы» и жанра очерка в России Некрасов создал новый стихотворный жанр — миниатюрный лирический или лирико-сатирический очерк. Замечательный образец его — лирико-сатирический цикл 1850 года «На улице», состоящий из четырех стихотворений. В этом цикле есть и типичные для очерков жанровые сценки, таково короткое стихотворение «Гробок»:
Вот идет солдат. Под мышкою Детский гроб несет, детинушка.
На глаза его суровые Слезы выжала кручинушка.
А как было живо дитятко, То и дело говорилося:
«Чтоб ты лопнуло, проклятое! Да зачем ты и родилося?»
Композиция типично лирическая, на контрасте двух тематических образов, но угадывается чуть намеченная поэтом сюжетная основа. Стихотворение «Вор» уже построено на последовательно развивающейся сюжетной жанровой сценке: вор крадет калач, за ним гонятся, ловят, городовой его допрашивает— «И вора повели торжественно в квартал». Сюжет налицо, с завязкой и развязкой — и все же не он определяет композицию. Во-первых, поэт сосредоточивает внимание не на событии, а на его социально-психологической мотивировке. Вор украл не деньги, а калач; во время бегства он успел откусить кусок («Закушенный калач дрожал в его руке…»); «Он был без сапогов, в дырявом сертуке» —и социальные причины кражи ясны; «Лицо являло след недавнего недуга, | Стыда, отчаянья, моленья и испуга» — и читатель догадывается, что вор только что вышел из больницы, что он не профессионал — те не стыдятся. Ясны и психологические мотивы преступления: голод, победивший страх и стыд. Но еще важнее в композиции стихотворения сатирическая рамка, в которую заключена сюжетная часть стихотворения:
Спеша на званый пир по улице прегрязной, Вчера был поражен я сценой безобразной…
Такова на первый взгляд типично очерковая экспозиция, рисующая обстановку, которая должна прояснить жанровую сценку. Однако с развитием сценки она оборачивается лирико-сатирическим зачином (званый пир — и голодный вор), к которому вновь возвращает читателя концовка:
Я крикнул кучеру: «Пошел своей дорогой!» — И богу поспешил молебствие принесть За то, что у меня наследственное есть…
(На этом примере хорошо видно, что повествовательное или лирическое «Я» не всегда можно отождествить с автором; особенно часто их расхождение в сатире.)
Во многом сходно построение «Стихов о советском паспорте» Маяковского. Сценка, лишенная развязки, но с двойным сюжетным ходом (отношение к советскому паспорту «жандармской касты» и носильщика) заключена в рамку — только не сатирическую, как у Некрасова, а лирико-патетическую; при этом четверостишие начала буквально повторено в конце, но его содержание, неясное в зачине, обретает глубокое значение и ведет к патетической гражданской концовке: «Читайте, завидуйте, я — гражданин | Советского Союза».
Всегда отчетлив сюжет баллады. Ее справедливо определяют как жанр лиро-эпический, в котором сжато изображенный, драматически напряженный, часто зловещий сюжет может быть очень важен в композиции, особенно, если баллада велика по объему, как, например, большинство баллад Жуковского. Однако баллада не просто эпична, а лиро-эпична, и лирическое начало в ней очень важно, прежде всего нагнетение напряжения, как в ступенчатой лирической композиции. Это хорошо видно в балладе Пушкина — одной из самых коротких в русской поэзии.
Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
Ворон! где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?
Ворон ворону в ответ:
Знаю., будет нам обед;
В чистом поле под ракитой
Богатырь лежит убитый.
Кем убит и отчего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая.
Сокол в рощу улетел,
На кобылку недруг сел,
А хозяйка ждет милого,
Не убитого, живого.
Замедленное начало выполняет функцию экспозиции, но прежде всего это лирический зачин, нарастание ожидания чего- то недоброго, начиная с первого слова: ворон — птица зловещая, питающаяся трупами, предсказывающая в фольклоре гибель героя. И это страшное слово повторяется в первых пяти стихах семь раз, нагнетая напряжение, а чаемый воронами обед оказывается убитым богатырем.
Вторая половина баллады повествует о событиях не прямо, а прозрачными намеками, соблюдая фольклорный закон тройного числа и сюжетной градации. В третьем четверостишии читатель узнает, что о причинах гибели знают три близких богатырю существа: сокол, кобылка, молодая хозяйка. Последнее четверостишие рассказывает об измене всех троих, опять же с нарастанием гнусности предательства: сокол улетает в рощу, кобылка позволяет сесть на себя убийце, которого ждет жена- сообщница.
Такое же нарастание экспрессии характеризует и балладу Козлова «На погребение английского генерала сира Джона Мура» (только двухчастную, с двумя последовательными волнами подъема) и «Свиданье» Лермонтова.
Близко к балладе и стихотворение Некрасова «Зеленый Шум», но лирическое начало проявляется в его композиции еще отчетливее. Радостный весенний пейзаж зачина контрастирует с мрачным началом сюжетной коллизии, а рефрен «Идет-гудет Зеленый Шум, | Зеленый Шум, весенний шум!» определяет противоположный традиционному поворот темы: «нож валится из рук», доброе чувство побеждает желание мести. Сохраняя балладный характер сюжета, Некрасов неожиданной развязкой противостоит всей балладной традиции, пишет своеобразную антибалладу, если можно употребить такое слово. Нам важно подчеркнуть здесь, что мотивировано это чисто лирической композицией— мрачной зиме, нашептывавшей «Убей, убей изменницу!», противопоставлена изображенная подробнее поэтичная, светлая картина весны с повторяющим заглавие рефреном. Сюжетное (в подлинном значении слова) развитие и здесь подчинено лирическому сюжету.
Продолжение следует…
Автор публикации
