Иногда концовка — не просто вывод, а сжато, порой афористически выраженный тематический образ: «…Таков | И ты, поэт!» в пушкинском «Эхо».
Интересный пример неожиданной концовки в довольно сложной композиции находим в коротком стихотворении А. К- Толстого:
Острою секирой ранена береза, По коре сребристой покатились слезы; Ты не плачь, береза, бедная, не сетуй! Рана не смертельна, вылечится к лету, Будешь красоваться, листьями убрана… Лишь больное сердце не залечит раны!
Поначалу перед нами композиция сравнения: бегущий по коре березовый сок — слезы раненой березы; далее с обоими первыми стихами, со всем сравнением, контрастирует обращение поэта к березе: не плачь, вылечишься. И лишь последний стих, концовка, проясняет основной композиционный контраст: больное сердце не залечит раны.
Особо следует выделить один вид концовок, часто называемый многозначным французским словом пуант (pointe — точка, острое слово): неожиданный, парадоксальный конец, иногда острота, каламбур. Такая концовка часто вызывает комический эффект, поэтому встречается в юмористических или сатирических стихотворениях, но не только в них. Романтическая ирония может быть печальной, скорбной. Концовку-пуант любил Гейне — и в саркастической сатире, и в щемящей интимной лирике.
Не верую я в небо,
Ни в новый, ни в ветхий завет.
Я только в глаза твои верю,
В них мой небесный свет.
Не верю я в господа бога,
Ни в ветхий, ни в новый завет.
Я в сердце твое лишь верю,
Иного бога нет.
Не верю я в духа злого,
В геенну и муки ее.
Я только в глаза твои верю,
В злое сердце твое.
(Перевод Ю. Н. Тынянова)
В первом четверостишии контраст двух половинок (Не верую— верю) оказывается мнимым, это по сути сравнение: ты — мое небо. Второе четверостишие синонимично (небо и бог, глаза и сердце) и создает эффект ступенчатого нарастания (оно усилено рефреном). Контрастный образ возникает в третьей строфе; третий стих, рефрен, возвращает к первым строфам — и оба контрастных образа (бог и небо — дьявол и ад) неожиданно объединяются в пуанте последнего стиха.
Но все же этот тип концовки чаще встречается в сатире, например в стихотворении Саши Черного «Все в штанах, скроён- ных одинаково…». Сатирический персонаж, «Я» стихотворения, говорит о своем отвращении к городу, о желании убежать от обезличивающей культуры в лес, на лоно природы, в гости к герою популярного в начале XX века романа Гамсуна «Пан» отшельнику Глану. Гротескная преувеличенность, почти абсурдность рождает нарастающее ироническое отношение к «Я> стихотворения, и все же концовка поражает неожиданностью:
Только пусть меня Глан основательно свяжет,
А иначе — я в город сбегу.
В лаконичной эпиграмме пуант является почти обязательным признаком жанра, очень устойчивым на протяжении долгого времени. И. И. Дмитриев в 1803 году перевел с французского эпиграмму Лебрена:
«Я разорился от воров!»
— «Жалею о твоем я горе».
— «Украли пук моих стихов!»
— «Жалею я об воре».
Через полтора столетия С. Я. Маршак пишет эпиграмму совсем другого характера:
Писательский вес по машинам
Они измеряли в беседе:
Гений — на «зиме» длинном,
Просто талант — на «победе».
А кто не сумел достичь
В искусстве особых успехов,
Покупает машину «москвич»
Или ходит пешком.
Как Чехов.
При всем различии обеих эпиграмм в них есть общее: пуант — это даже не последний стих, а последнее слово в стихе, парадоксально проясняющее смысл целого. А последнее слово в стихотворении подчеркнуто особенно сильно: оно заканчивает стих, строфу, произведение, наконец, оно выделено рифмой, завершая звукоряд.
Поэтому не удивительно, что эпиграмматисты проявляли особое внимание к характеру рифмы в концовке, так что не только вещественное содержание последнего слова, но и заключительная рифма часто была неожиданной, эффектной, иногда каламбурной. При этом каламбур нередко выражал самую суть эпиграммы. Таковы излюбленные концовки сатирика и эпиграмматиста середины прошлого века, «короля рифм» Д.Д. Минаева, например:
Я не гожусь, конечно, в судьи,
Но не смущен твоим вопросом.
Пусть Тамберлик берет do грудью,
А ты, мой друг, берешь do носом.
Один из способов создания неожиданной концовки — это эффект обманутого ожидания. Он может достигаться различными средствами и достигать разной степени интенсивности — от едва ощутимого до очень сильного. Так, например, выделить концовку может изменение способов рифмовки в строфе: ряд строф с перекрестным чередованием рифм абаб, в конце — охватное абба или наоборот: строфы абба завершаются четверостишием абаб. В обоих случаях выделяются два последних стиха, обычно наиболее значимых. Так Лермонтов выделил концовки стихотворений «Когда волнуется желтеющая нива…», «Пророк», «Договор» и др., Пушкин — «Приметы», «Желание», «Аквилон» и др.
Сильнее, чем изменение порядка рифм, выделяет концовку изменение длины последнего стиха, реже — удлинение, чаще — сокращение.
Бодрый туман, мутный туман
Так густо замазал окно —
А я умываюсь!
Бесится кран, фыркает кран…
Прижимаю к щекам полотно
И улыбаюсь.
Здравствуй, мой день, серенький день!
Много ль осталось вас, мерзких?
Все проживу!
Скуку и лень, гнев мой и лень
Бросил за форточку дерзко.
Вечером вновь позову…
(Саша Черный «Утром»)
Читателя сразу поражает первый стих: туман обычно связывается с отрицательными эмоциями, здесь он — «бодрый». И все стихотворение развивается в мажорном тоне. Оба шестистишия строятся по одной схеме: пара трехстиший с убывающей длиной стиха — четырех-, трех- и двустопной. Последний стих — пуант: неожиданно резко меняется настроение, теперь соответствующее привычным ассоциациям со словом «туман», тем самым концовка опровергает мажорный зачин; последний, столь важный стих подчеркнут изменением длины: трехстопный вместо ожидаемого двустопного.
Еще резче выделяется концовка, если после ряда длинных стихов стоит заключительный короткий.
Подруги милые! в беспечности игривой Под плясовой напев вы резвитесь в лугах. И я, как вы, жила в Аркадии счастливой, И я, на утре дней, в сих рощах и лугах Минутны радости вкусила:
Любовь в мечтах златых мне счастие сулила:
Но что ж досталось мне в сих радостных местах? —
Могила!
(К, Н. Батюшков «Надпись на гробе пастушки»)
Но особенно резко подчеркнута концовка при изменении количества стихов в последней строфе, скажем, после ряда четверостиший— пятистишие, трехстишие, двустишие. Читателя, успевшего привыкнуть к ритмической и рифмической инерции, поражает и останавливает лишний стих или его нехватка.
Автор публикации
