Marara. О небесах, улыбке и стихах…
(Поэзия Марины Генчикмахер)
Наверное, самое первое стихотворение, которое прочитала у Марины – «Мама корова». Оно стало для меня определяющим в творчестве автора. Простотой слога, доверительной интонацией стихи Марины напоминают есенинские:
Сердце неласково к шуму,
Мыши скребут в уголке.
Думает грустную думу
О белоногом телке.
У Марины:
С первой минуты дитя обогрев любовью,
(Как же она без ребенка жила вчера?)
Мама корова молит судьбу коровью,
Чтобы была к ребенку ее добра.
Стихи Марины воспринимаются как молитва. Читатель, прикасаясь к строкам поэта, словно поёт в общем церковном хоре. Молитва, помноженная на множество голосов, набирает силу и устремляется к небесам. Вместе с Мариной мы молим счастливой судьбы для своих детей. Прощаем им непохожесть на нас, принимаем и верим в них:
Ей нужно всюду и везде самой,
Без шелухи недостоверных истин:
Корабль неспешно покидает пристань,
И мир, который перед ним — не мой.
И плебс другой, совсем другая знать;
Другой успех, к нему другие двери.
А я в неё — совсем другую — верю,
Но веровать — не означает знать… (Она послушно слушает меня)
Переживаем вместе с отказавшейся от своего призвания юной балериной: зарытый в землю талант – отдает глухой болью всю жизнь.
Она выделялась из девочек в белых пачках,
Учитель балета считал, что она из лучших;
Когда она в школе решала свои задачки,
В ее голове чуть слышно играл Щелкунчик.
Но детство окончилось. Кончен сезон полетов!
Хрустальный кораблик столкнулся с гранитным рифом.
Она отучилась. Работает счетоводом:
В компьютере, на экране танцуют цифры. (Она выделялась из девочек в белых пачках)
Верим в юного музыканта:
Он сам, как музыка
Роберту
Он сам, как музыка, – её живой росток, –
Порывистый, возвышенный и чистый,
Ещё неловкий в роли пианиста,
Ещё неопытный, но дайте срок!
Недаром воздух гулок и глубок, –
В нём фуги Баха и сонаты Листа.
А он едва переступил порог, –
Начни, а там прославишь, не прославишь, –
Известные всегда наперечёт, –
Но главное не слава, не почёт, –
У каждого в душе такая залежь…
Дитя, подросток, что тебя влечёт?
Вот, чуть скривив от напряженья рот,
Он пальцами коснулся белых клавиш
И захлебнулся звонкой смесью нот…
А это навсегда, и не исправишь… (Он сам, как музыка)
Стихи обладают особой вибрацией, Бог их слышит. Маринины – обязательно слышит.
Пусть Бог безбород, пусть не старец с роскошной проседью,
В молитвенном пении явственно: «Благодарствуй»…
И в горькой в тоске неизменно: «Помилуй, господи!»
Но Бог не услышит: он только купил лекарство. (Пусть Бог безбород)
Кажется, жизнь поэта, даже самая обыденная, так или иначе сверяется с библейскими притчами.
В забытом прошлом зябко по утрам,
Трава — в росе, и чёрен сруб колодца,
А воду ты черпаешь из ведра,
И не жалеешь, что вода прольется.
Вовеки не расплещешь благодать…
Да было ль это все на самом деле?
Та невесомость и в душе и в теле,
Которую не взять и не отдать?
А цепь гремит, ведро скользит на дно;
Оно вернется с животворной влагой,
И то, что воду выпьет не Иаков
По юности, наверно, все равно. (В забытом прошлом зябко по утрам)
И сама библейская история представляется поэтом – не присыпанной песком времени, живой, настоящей, с человеческими чаяньями и надеждами:
А было ли это?
А может ей все приснилось?
А может она это все сочинила позже?
Огарками свечи… И вечер прошел на славу,
А месяц – черпак рядом с хлебовом благодати.
Но ковшик ладоней Мария не тянет к небу
Она не убога… У Бога Мария просит,
Чтоб внукам не выпала горькая доля бабки.
Под шелест хамсина Мария шепчет молитвы. (Заходит Мессия)
И зябко ёжишься, и соглашаешься – это и твоя история. Твоя молитва. «Отче наш» впитывается с молоком матери – даже у неверующего поколения. Стоит только открыть томик поэта – родовая память проснется, постучится в сердце…
Вот это удивительное чувство родства с Богом, ощущение его ежечасного присутствия в человеческой жизни – приближает стихи Марины к лирике Вениамина Блаженного:
Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.
Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»*. Поэтому так важно соизмерять слово, если оно тебе дано – с совестью. Нам ведь и сказки даны – как защита от безверия.
Он улетел, но обещал вернуться.
Кто? Kарлсон! Ну а ты, смешной Малыш,
Надеешься, и веришь, и не спишь,
Глядишь на небо, где луна, как блюдце,
И так угрюмы очертанья крыш…
Ты веришь в сказку, в чудо, или в то,
Что мама с папой называют Богом:
Он сеет блестки через решето.
И скольким блесткам таять по дорогам:
Монетки, взгляды девушек, лито,
Тебя в них убедят, что ты-поэт,
(известность — это лакомый кусочек!).
Забудут… Но когда сгустится бред,
Тебя подбодрит ангел в цвете лет…
И на спине его жужжит моторчик…. (Он улетел, но обещал вернуться)
Пишет ли поэт посвящение Фаине Раневской (Бедняжка Фанни) или Петру Вегину – это живые, наполненные строки:
Дождь стоит, как живая дрожащая лестница,
Струйки вьются по стеклам и бьют в переплёты,
Дождь клокочет невнятное имя прелестницы…
Неизвестная, кто ты?
Ты прощание с ним отрыдала, красавица?
Или просто (поэты народ языкастый)
Огорчилась: не вышло, и не о чем каяться:
Так случается часто…
И хоть связаны прочно прозрачными нитями
Жизнь твоя и саднящие строчки поэта,
Я у ливня болтливого тайну не вытяну,-
Да и нужно ли это?
Он поэт, а лишь Богу даровано богово:
Воплощать в повседневность слова и картины.
Оттого-то и горек в рентованном логове
Oстрый дух никотина.
Потому ли и туча, небесная вестница —
Зарыдала над мокрой, трепещущей паствой?
Потому ль со ступеней струящейся лестницы
Прозвучало не «здравствуй»… (Дождь стоит, как живая дрожащая лестница)
И поневоле вспоминается лермонтовский «Парус» и его же
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
И даже если кому-то покажется пафосным бесконечное сравнение стихов Марины с классиками, отсылки к Библии, её творчество пронизано верой в добро, а значит – в Бога.
Марина не зарыла свой талант в землю. В её стихах нет надрыва, в них удивительная тишина, каждое слово – выверено душой. И только порой – вдруг – понимаешь, что эта «езда в незнаемое»** поэту не так уж легко дается:
Иногда начинаешь стихотворение
По привычке, ставшей второй натурой,
А ведь ты без стихов — как летучая мышь без крыльев… (Иногда начинаешь стихотворение)
А закончить рассказ о творчестве Марины хочется её стихотворением о поэте и поэзии. В нём столько солнечной энергии, самоиронии, доброй улыбки, что кажется – молитва должна быть именно такой. И тогда небо обязательно услышит и улыбнётся нам в ответ. Глядишь, и распогодится…
Бродят бешеные тигры,
Бродят бешеные волки…
Для кого-то это — игры,
От которых мало толку;
Кружевная оторочка,
Чтоб звучало помилее.
Подгоняя строчку к строчке,
Я стараюсь, как умею:
Где-то солнечные пятна,
Где-то рифма: все совпало!
Мило, гладко и занятно:
Получилось, ёлы-палы!
Но когда совсем хреново,
Чтобы выбраться из ямы,
Вспоминаешь Гумилева,
Вспоминаешь Мандельштама.
Те же ритмы, то же слово,
Разница, пожалуй, та лишь,
Что читаешь Гумилева,
А себя — не вспоминаешь.
Вспоминаешь тех и этих,
Гаснет свет. Мелькают титры.
Я — поэт. Зовусь я Цветик.
Бродят бешеные тигры… (Бродят бешеные тигры)
* Евангелие от Иоанна. Библия. Новый Завет.
** Владимир Маяковский. «Разговор с фининспектором о поэзии»
Проект «Миры», который ведёт (Не)чайный клуб.
Полный интерактивный каталог проектов Созвездия и Миры
(сайт Литгалактика)
Автор публикации
