«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф. 5, 9) 

Глава 7. Танька

В воскресенье Утром Танька поймала себя на мысли о том, что сегодня собирается на обещанный матери Антона догляд за сыном не как добровольно принятое на себя обязательство, а как что-то другое, такое, что заставляло её прямо бегом бежать к Тохе домой, а может не только к Тохе, а может и не столько к Тохе, как …И это самое, что прямо гнало её к ребятам имело такое название которое она толи не могла вспомнить, то ли боялась что вспомнит о нем.

Она бы еще долго ломала себе голову над поисками подходящего слова, но тут зазвонил телефон, который отец установил в прошлом году, ожидая очереди больше 5 лет. Однако, как только его установили и подсоединили к линии телефонной связи, оказалось, что-нужды-то в нем особой и не было. А после оплаты услуг адвоката для сына старший Фокин даже хотел продать свой номер еврею-соседу, что целый месяц просил об этом, предлагая за него немалые деньги – целую тысячу рублей.

Отстояла тогда телефон мама Тани, заявившая о желании принимать заказы на выкройку и несложное шитье у себя на дому, Отец тогда уступил просьбам матери и телефон благополучно продержался уже почти год с того самого времени.

______________

 

Танька сняла трубку.

— Алло!

— Танюша? Это Рита. Рита Колькина… ну, ты знаешь.

Танька знала. Рита Короткова — тоненькая, рыжеватая, с веснушками на носу и грустными глазами. Колька привёл её домой месяца три назад, представил матери: «Это Рита. Мы с ней… ну, в общем, дружим». Мать посмотрела, промолчала, но потом, когда они ушли, сказала Таньке: «Девка-то неплохая. Тихая. Только Колька её замучает». Танька тогда не поняла, что мать имела в виду. Теперь понимала.

— Рита? А ты откуда мой номер знаешь?

— Колька давал. Когда ещё… ну, когда всё нормально было. Он говорил: если что — звони. Я и звоню.

Голос у Риты был не то чтобы испуганный — скорее усталый. Как у человека, который долго держал что-то в себе и наконец решился выпустить.

— Тань, у вас там Колька дома?

— Нет. Его с утра нет. А что случилось?

— Тань… я тебе скажу, но ты только не сразу ему передавай. Он если узнает, что я тебе звонила — он меня прибьёт.

— Не прибьёт. Говори.

— Мы с ним три дня назад поссорились. Он ко мне пришёл пьяный. Ну, как всегда. Я и выгнала. Сказала — пока не бросишь пить, не приходи. Он ушёл, хлопнул дверью так, что штукатурка с потолка посыпалась. С тех пор не виделась. Но… Тань, я же его знаю. Он хоть и булыжник, но… я к нему не остыла. Не могу остыть. Дура, наверное.

Танька молчала. Слушала. В трубке было слышно, как Рита дышит — неровно, рвано, будто каждое слово даётся ей с трудом.

— Так вот. Я живу на 7-м «б», ты знаешь. У нас тут три брата. Волковы. Их все зовут «волчата» — потому что ходят втроем, как стая. Всегда вместе. Старший — Лёха, младшие — Дима и Гена. Лёхины ноги… ну, в общем, он недавно у вас на 63-м сильно покалечился. С пятого этажа упал. Или… не упал. Тань, я не знаю точно, как было, но волчата знают, кто виноват. И они хотят за это отомстить.

Танька вспомнила и похолодела. «Пятый этаж. Пичугин. Свадьба. Балкон…»

— Рита, ты…

— Подожди, не перебивай. Я не всё сказала. Вчера мне соседка Люська — ну, ты её не знаешь — рассказала, что волчата решили «забить стрелку» вашему 63-му кварталу. Не кому-то одному, а всему кварталу. А старший у вас — Колька. Понимаешь? Они придут на эту встечу. Все трое и ещё человек пятнадцать с ними. Будет страшная драка. Тань, я ведь этих волчат знаю. Они не на шутку. Младший-то, Гена, он… он добрый вроде, но старший его за ниточки дёргает. А Лёха теперь злой, как… не знаю. Он калека, и он всех ненавидит. Всех, кто ходит на двух ногах.

— А Дима?

— Дима — тот сразу за старшим. Что Лёха скажет — то и делает. Без вопросов.

Танька прислонилась к стене. Ноги вдруг стали ватные, будто не свои.

— Рита, а ты-то откуда всё это знаешь?

— Я с Люськой разговаривала. А Люська с Геной дружила. До того, как Лёхина беда случилась. Потом Генка отдалился, перестал звонить. Но вчера Люська его случайно встретила у магазина, и он ей и сказал: «Завтра вечером, в лесопарке, у пруда. Придём к Фокиным на стрелку». Люська прибежала ко мне: «Рит, там твоего Кольку бить будут!» А я — к тебе.

— Кольку… бить?

— Или хуже, Тань. Они с арматурой пойдут. И с битами. Лёха сам, конечно, не полезет — на костылях. Но он там будет. Командовать.

Танька закрыла глаза. Перед глазами встал Колька — не тот, который у подъезда с пивом сидел и хорохорился, а тот, которого она иногда видела рано утром: неумытый, помятый, с тёмными кругами под глазами, втиснувшийся в угол кухни, чтобы не разбудить никого, и тихо пьющий чай из маминой чашки. В такие минуты он был не «шишкарь» и не «отморозок», а просто большой, усталый, несчастный Колька, который не знал, как жить дальше.

— Рита, а что делать-то? Я Кольке скажу — он посмеётся. Он меня не послушает. Он скажет: «Мала еще, дура! В мужские дела не лезь».

— Я знаю. Поэтому я не только из-за Кольки звоню. Я потому что… покалечат друг друга ни за что. Волчат — посадят. Кольку — тоже. А мне… мне Кольку жалко. И волчат жалко. Они все дураки, но живые же люди.

— И что?

— И вот что. Мне тут одна подруга с нашего квартала посоветовала. Есть у нас один человек. Рыков. Константин Рыков. Кличка — Чапай. Он… ну, в уголовной среде, как бы… авторитет. Крупный. Его и волчата, и Колька, и вообще все — обязаны слушаться. Он в прошлом году две группировки развёл. Те тоже собирались резаться — а он пришёл, поговорил, и всё. Никто никого не тронул. То ли уговорил, то ли запретил — не знаю. Но с тех пор — тишина. Его слово — закон. Понимаешь?

— Понимаю. А он согласится?

— Не знаю. Но попробовать надо. Тань, если не уговоришь Кольку — звони Рыкову. Проси, чтобы замял это дело. Чтобы пришёл на стрелку и развёл их по-доброму. Он умеет. Я видела один раз, как он говорил — у меня аж мурашки по спине. Он так скажет — никто не пикнет.

— А если он откажется?

— Тогда я не знаю, Тань. Тогда будет драка. И кто-то ляжет. Может, и не один.

Танька помолчала. Потом спросила:

— А номер его телефона у тебя есть?

— Есть. Люська дала. Записывай.

Танька схватила карандаш, который всегда лежал рядом с телефоном — мать оставляла, чтобы записывать заказы на шитьё, — и нацарапала на обрывке газеты: «Рыков К. 3-47-12».

— Записала?

— Записала.

— Тань, ещё одно. Не вздумай звонить в милицию. Слышишь? Не вздумай! Потом, когда узнают — могут прийти и отомстить всей семье. Волчата — они это умеют. И не только волчата. У них дружки есть, и даже с вашего квартала. Так что — никакой милиции. Слышишь?

— Слышу, Рита. Не буду.

— Ну вот. И… Тань?

— Что?

— Не говори Кольке, что я звонила. Он… он если узнает, что я про него кому-то рассказала — он мне этого не простит. Он гордый. Дурак, но гордый.

— Не скажу.

— Спасибо. И… Тань? Если Колька… ну, если он вдруг… если всё обойдётся — скажи ему, что я его жду. Пусть приходит. Трезвый. Я его пущу.

Голос у Риты дрогнул — совсем чуть-чуть, на полтона. Потом она повесила трубку.

__________

Танька стояла в коридоре, прижимая трубку к уху, и слышала только короткие гудки. Потом медленно опустила её на рычаг и посмотрела на обрывок газеты: «Рыков К. 3-47-12». Карандаш дрожал в пальцах.

Что делать? Нет, с этим телефоном, потом, в крайнем случае! Сначала отыскать Кольку! А где? У дружков? Может быть. Но, у Колькиных корешей телефонов отродясь не было. Найти его можно было только одним способом — пойти во двор и караулить, пока он сам объявится.

___________

Танька нашла Кольку у гаражей. Он сидел на корточках у открытого капота чьей-то «Победы» и ковырялся в моторе вместе с Санькой Немовым. Рядом на кирпичах лежал Багет — здоровенный, ленивый, он грелся на солнце, как кот, и даже не шевельнулся, когда Танька подошла.

— Коль, мне с тобой поговорить надо.

Колька не поднял головы. Гаечный ключ скрипнул по гайке.

— Потом. Тут дело одно…

— Коль! Сейчас!

Что-то в её голосе заставило Кольку обернуться. Он посмотрел на сестру — и нахмурился. Лицо у неё было белое, губы сжаты, а глаза… Глаза были такие, каких он у неё раньше не видел. Не испуганные. Не заплаканные. Другие. Серые, колючие, стальные.

— Санёк, я щас, — бросил Колька, вытер руки тряпкой и отошёл с Танькой в сторону.

— Ну, говори. Что случилось?

— Коль, ты знаешь про стрелку с волчатами?

Колька посмотрел на неё — долго, прищурившись. Потом сплюнул.

— Откуда знаешь?

— Неважно откуда. Коль, попробуй её отменить. Поговори с ними. Пусть Пичугин извинится при всех — и за то, что с балкона скинул, и за переломы. И пусть заплатит за лечение. Всё. Лёха будет с деньгами, с извинениями, при всех. Чего ещё надо?

Колька усмехнулся. Без веселья, без злости — просто устало.

— Тань, ты думаешь, я не пробовал?

— Пробовал?

— Ага. Когда они вчера сообщили про стрелку, я сразу к ним сунулся. С Санькой. Думал — поговорим по-человечески. Предложил: пусть Толик извинится при всех, оплатит лечение, всё как надо. А они… — Колька скрипнул зубами. — Они ни в какую. Либо Пичугин сам к ним придёт — один, на расправу, — либо я его к ним приведу. Один. И тогда, говорят, «поговорим». А больше никак.

— И что ты?

— А что я? Друзей не сдают. Я им сказал, что не продам Пичугина ни за какой мир. Это не по понятиям, Тань. Он мой кореш. Он за мою сестру заступался, когда… неважно.

— Коль…

— Всё. Решили уже. Будет стрелка. Я бойцов подготовил. Будет как минимум пятнадцать человек. И я их всех приведу. Волчата двадцать — ну и хрен с ними. Мы не слабее. У нас пятеро ребят в секции самбо занимались несколько лет.

Танька стиснула кулаки: «Пятнадцать на двадцать. Какое самбо с арматурой, битами … Господи…»

И тут Колька, словно между делом, бросил — легко, почти небрежно, будто это и не важно совсем:

— Да и дружки твои, между прочим, согласились нам помочь.

Танька замерла.

— Какие… дружки?

— Ну, этот твой сопливый Тоха со своим дружком. Пришли, как миленькие. Даже не упирались особенно.

Пауза. Танька стояла и молчала. Одна секунда. Две. Три. Колька уже отвернулся, хотел идти обратно к гаражу, когда услышал за спиной:

— Ты что… с ума сошёл?

Голос был тихий. Очень тихий. Колька обернулся.

Танька стояла, прижав руки к груди, и смотрела на него снизу-вверх — а она была на целую голову ниже — и в глазах у неё было что-то такое, от чего Колька вдруг почувствовал себя неуютно.

— Они же дети, Коль! — Голос ещё тихий, но уже другой — с дрожью, с каким-то нарастающим гулом, как перед грозой. — Они же слабенькие! Им по двенадцать лет! Они не идиоты, чтобы подставлять себя вам на драку с взрослыми мужиками!

— Тань, да я бы их в драку не пустил, я просто…

— Ты их заставил! — Танька сорвалась. Голос взлетел, как птица, которую выпустили из клетки. — Заставил, тварь! Подонок! Ты их заставил пойти на драку, прикрывшись мною! Ты им запретил видеться со мной, если они не придут к тебе «на помощь»?! Гад!

Колька отшатнулся, будто его ударили. Не руками — словами. Он открывал рот, закрывал, снова открывал.

— Тань, ты не понимаешь…

— Я всё понимаю! — Она наступала на него, и Колька пятился, и это было странное, невозможное зрелище: маленькая девочка гонит перед собой взрослого, здорового, дворового «шишкаря». — Я знала, что ты отморозок! Но не знала, что ты подлец! Ты же, мерзавец, прикрываешь себя, двадцатилетнего мужика их слабыми юными телами! Ты прячешься за детьми! Трус! Подлец!

— Да постой ты! Дай объяснить! — Колька наконец остановился, упёрся спиной в стену гаража и выставил руки, будто защищался. — Я бы их в драку не пустил! Мне нужно было проверить их! На храбрость! Особенно твоего этого… ухажёра Тоху!

— Проверить?! — Танька аж задохнулась. — На чем проверять?! На арматуре?! На битах?!

— Да не дошло бы до драки для них! — Колька заговорил быстро, торопливо, будто боялся, что его снова перебьют. — Я бы продержал их до начала моего последнего разговора с их старшим перед этой дракой. А потом пендалями под зад — и домой. Сказал бы на прощанье: «Ну что, в штаны не наделали? А ведь считай выстояли, почти до конца, не струсили. Считай, прошли испытание! Можете теперь приходить к Таньке. Теперь не только не тронем, но и прикрывать будем от других».

Танька слушала. Лицо у неё было каменное.

— Всё равно ты гад, — сказала она. И голос вдруг стал ровным, тихим, и от этого тихого голоса Кольке стало хуже, чем от крика. — Я ведь теперь и остановить их не смогу. Чтоб вообще не ходили на вашу проклятую стрелку. Они ведь гордые. Они подумают, что если не пойдут — будут трусами в твоих глазах. И меня из-за тебя потеряют. Ты это сделал. Ты, а не они. Ты привязал их к себе, как на верёвочке, и дёргаешь за неё, и думаешь, что ты умный. А ты…

Она не договорила. Вдохнула — глубоко, дрожаще — и сказала:

— Но я всё равно за своих мальчишек заступлюсь. Не дам их в обиду. Я разгоню ваше проклятое побоище! Вот посмотришь!

Колька вытаращился:

— Ты?! Что ты сделаешь, дура?!

— Увидишь!

— Да что ты можешь?! Ты же…

— Я могу! — крикнула Танька так, что Санька Немов у гаража вздрогнул и уронил ключ в картер. — Я всё могу! А ты — ничего не можешь, кроме как маленьких на убой гонять!

Колька побагровел. Сжал кулаки. Шагнул к ней — и замер. Потому что Танька не отступила. Стояла — маленькая, белая, с горящими глазами — и не шелохнулась. И Колька вдруг понял, что если он сейчас хоть пальцем её тронет, то… то что-то сломается такое, что уже не починишь. Никогда.

Он развернулся, хлопнул дверью гаража так, что петли взвизгнули, и ушёл. Без слова. Только спина — жёсткая, злая, уходящая по тропинке между гаражами

___________

Глава 8. Чапай

Она вернулась домой и все никак не могла успокоиться. Потом она задумалась: может и правда, позвонить этому Рыкову. Тогда после разговора с Риткой просто рука не поднималась. Звонить незнакомому уголовному авторитету — это ведь не то же самое, что подружке из класса. Это вообще другое. Это как подойти к краю крыши и посмотреть вниз.

А сейчас, после разговора с Колькой …Танька посмотрела на часы. Половина одиннадцатого утра. До стрелки — десять с половиной часов. Времени достаточно, если не тратить его на страх.

Она набрала номер Рыкова.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Танька уже хотела повесить трубку — рука потянулась, пальцы разжались — и тут в трубке щёлкнуло, и низкий, чуть хрипловатый мужской голос сказал:

— Алло.

— Здравствуйте. Могу я попросить Петра… Петра Васильевича Рыкова?

— Это Рыков. Кто говорит?

— Меня зовут Таня. Таня Фокина. Я с 63-го квартала. Сестра Николая. Вы, наверное, его знаете? Я… мне сказали, что вы можете помочь. Дело очень серьёзное.

Пауза. Долгая, как выдох перед прыжком.

— Фокина… Это Фокина сестра? Того самого?

— Да. Колькина сестра.

Ещё пауза. Потом — коротко, без ожидания:

— Ну, говори.

И Танька рассказала. Всё. Про свадьбу — она знала об этом от Тохи, который знал от Пичугина. Про балкон и березы, про старшего волчонка, который стал калекой. Про стрелку, про арматуру и биты, про лесопарк и лодочную станцию. И про Риту, которая сказала: «Есть человек, который может замять это дело. И дала мне ваш телефон».

Рыков слушал молча. Ни разу не перебил, не задал вопроса, не хмыкнул. Просто слушал. И от этого молчания Таньке было страшнее, чем если бы он кричал.

Когда она закончила, в трубке повисла тишина. Потом Рыков сказал:

— Девочка. Тебе сколько лет?

— Тринадцать. В июле будет тринадцать.

— Тринадцать лет. И ты звонишь мне, чтобы я пришёл на эту встречу и перед самым побоищем развёл взрослых мужиков?

— Вы можете?

Снова тишина. Потом — что-то, чего Танька не ожидала. Рыков тихо, коротко рассмеялся. Не зло, не насмешливо — а так, будто услышал что-то неожиданное и забавное.

— Знаешь, Фокина? Ко мне за последние три года уже обращались с такими просьбами отдельные товарищи. И все они взрослые, серьезные люди – уважаемые, бугры, уличные авторитеты. Это же очень серьезные взрослые проблемы. В них ведь речь идет о жизни людей. А тут — девочка тринадцати лет звонит и говорит: «Вы такое можете?» Как мне относиться к этому звонку? Ну, ты даёшь!

— Я не «даю». Я спрашиваю. Потому что знаю о том, что вы не предложите мне позвонить в милицию. Я это могла бы и без вас сделать.

— Ну, если ты этого не хочешь делать и понимаешь, что за такой совет с меня очень строго спросят очень ответственные люди …

— Но неужели, зная о том, что в этой страшной драке могут погибнуть люди, вы допустите это?

— … и даже, если понимаешь, что взялась далеко-далеко не за своё дело, тогда я не брошу трубку, а кое-что скажу тебе. Да! Я и сам был на свадьбе у Пичугина. И сам видел, что произошло. И я знаю волчат, и вашего Кольку знаю. Так что дело мне знакомое. Травмы, полученные от падения этого волчонка, не стоят даже ответной царапины, тем более человеческой жизни в серьезном конфликте. Потому что эти травмы получены за такой гнилой поступок, за который отвечают жизнью, а не сломанной ручкой.

— Так вы поможете?

— Я приду на стрелку. Это — точно. А дальше — посмотрим. Я никому ничего обещать не могу, пока не увижу обе стороны своими глазами. Но если есть шанс замять — я замну. Знаешь, как меня зовут в моем мире?

— Нет! А как?

— Васька Чапай!

— Ух ты! Я это кино раза три смотрела.

— Помнишь в фильме Чапаев никогда не отступал и не сдавался? Вот и я не отступлю!

— Спасибо!

— Не благодари заранее. И вот ещё что. Своему брату — пока не говори. Он если узнает, что младшая сестра его спасает— его гордость не переживёт. А для серьезного разговора мне нужен адекватный Фокин на поляне, а не морально опустошенный, с заниженной самооценкой. Поняла?

— Поняла.

— Ну вот и всё. Куда?

— Что — куда?

— Куда приходить. Адрес.

— Лесопарк. Старая лодочная станция. В девять вечера.

— Знаю это место. Буду.

Трубка щёлкнула. Короткие гудки.

Танька повесила трубку. Руки тряслись. Ноги — тоже. Она постояла минуту, прижавшись спиной к стене, закрыла глаза и выдохнула — длинно, медленно, будто выпускала из себя весь этот разговор, весь этот страх, всю эту тяжесть.

Потом открыла глаза, посмотрела на обрывок газеты с номером Рыкова, аккуратно сложила его и спрятала в карман платья.

И побежала к Тохе.

Бежала — как тогда, к кинотеатру, когда боялась не успеть за билетами. Только сейчас страх был другой: не «успею или нет», а «получится или нет». Получится ли Рыкову замять это дело? Получится ли обойтись без крови?

Получится ли вытащить Кольку, Тоху, Сергея — всех, кого завтрашняя стрелка может покалечить или сломать.

Только бы всё обошлось. Только бы никто никого не ударил.

________

Танька влетела в Тохин подъезд, перепрыгивая через две ступеньки, и застучала в дверь кулаком.

Открыл Тоха. Один вид его — помятое лицо, тёмные круги под глазами, рубашка навыпуск, босиком — сказал ей всё. Он не спал.

— Тань? Ты чего так рано?

— Тоха, мне надо тебе сказать… У нас беда. Большая беда.

— Я знаю, — сказал Тоха.

Танька замерла.

— Что — знаешь?

— Знаю про разборку. Про волчат. Про лесопарк. Сегодня вечером.

— Откуда?

— От твоего брата.

Танька вновь почувствовала, как пол под ногами стал не твёрдый. Будто кто-то выдернул из-под неё доску.

— Вчера, еще когда мы подходили с тобой к твоему подъезду мы сразу заметили твоего Кольку с друзьями. Они пиво пили. Нас они тоже сразу засекли, но при тебе сделали вид, что не обратили на нас внимание. А потом,

Сразу, как ты ушла домой, мы собрались домой. А тут Колька с корешами, как будто только заметили нас с Серым и зовут. Ну, мы остановились. Он сразу: «Слышь, Береза, я тебе говорил — отлипни от Таньки». И сразу мне руки за спину, а Серого за шею и потащили к своей лавочке.

Танька побелела.

— Заломали руки у двух мальчишек четыре амбала? Нашли себе достойных противников, трусы несчастные!

— Тань, им по семнадцать-восемнадцать. Нам по двенадцать. Чё мы могли?

— И что дальше?..

Тоха замолчал. Посмотрел на Сергея. Сергей отвёл взгляд.

— Колька сказал, что завтра вечером у него стрелка с волчатами. В лесопарке. Что волчата идут с арматурой, битами, ломами. Что у него мало людей. И что мы… что мы тоже должны прийти к восьми тридцати.

— Для чего? Чем вы, слабые мальчишки, могли бы помочь в драке двадцатилетним мужикам?

Танька смотрела на него во все глаза. Губы побелели. Ноздри раздувались.

— Сказал — приходите к восьми тридцати. Сказал — «для вас работёнка найдется». Сказал…

Тоха запнулся. Сглотнул. И договорил:

— Сказал — раненых добивать будем. Чтоб встать не могли.

—Двоих мальчишек? На взрослых? С арматурой?..

— Тань, успокойся…

— Успокоиться?! — Танька сорвалась. — Это же убийство! Это же просто — подставить детей на убой, чтобы его шкуру спасли! Он что, не понимает, что вас там просто… просто…

Она не договорила. Поднесла руки к лицу — и вдруг отпустила. Не заплакала. Только плечи дрогнули — один раз — и замерли. Потом сказала: — Вы не пойдёте. И я… я не пущу.

— Тань, мы не можем не пойти туда. Мы обещали! Не придем – скажут струсили! — сказал Тоха.

— Дураки! Я так и думала. Значит я точно правильно сделала, что решила эту драку остановить.

И она рассказала. Про Риту. Про звонок. Про Рыкова. Про то, как набрала номер и сказала в трубку: «Вы можете?» — и Рыков ответил: «Буду».

Тоха слушал, открыв рот.

— Ты… позвонила Рыкову? — Тоха произнёс это так, будто Танька сказала, что слетала на Луну.

— Да.

— Сама?

— Сама.

— А Колька знает?

— Нет. И не узнает. Рыков сказал — не говорить. Сказал — ни Колька, ни эти волки не должен знать, что я буду на стрелке. Так будет проще все решить.

— А если он не решит?..

— Решит, — сказала Танька. Она села на стул, обхватила колени руками и замолчала. Думала. Долго. Минуту, две, три. Мальчишки не мешали.

Потом Танька подняла голову и сказала — ровно, тихо, но так, что оба повернулись:

— Тогда вечером я пойду туда с вами. Я пойду и встану, заслонив собой летящие на него арматуру и биты. Он же этого хотел?

— Ты пойдёшь? — Тоха подскочил. — Тань, ты чего?! Тебя же …

— Меня — никто не тронет. Я — девочка. Тринадцать лет. Ни волчата, ни Колькины, ни сам Рыков — никто не поднимет руку на ребёнка. Мне — можно. А вам — нельзя. Вот в этом — вся разница.

Тоха открыл рот, чтобы возразить. Посмотрел на Таньку. Закрыл рот.

Сергей сказал тихо:

— Она права, Тоха.

Танька посмотрела на него. Коротко, но как-то по-особенному — не благодарно, не нежно, а так, будто запомнила эту секунду. Запомнила и спрятала.

— Вот и всё, — сказала она. — Сидим и ждем до вечера.

________

Глава 9. Принуждение к миру

Они стояли в лесопарке на поляне за развалинами конторы бывшей лодочной станции. Метрах в семи-девяти от них начиналась старая грунтовая дорога от бывшей лодочной станции. Там же сохранился наполовину разваленный деревянный павильончик бывшей когда-то здесь автобусной остановки.

Волчата со своей группой из двадцати человек расположились метрах в тридцати от Колькиных бойцов — пятнадцати человек. В руках — биты и арматура. Из группы волчат вперёд вышел на костылях Лёха.

— Выходи, Фокин! Перекинемся парой слов последний раз! И если сейчас не добазаримся — потом поздно будет!

Колька не заставил ждать. Вышел вперёд — один, без дружков, плечи расправлены, руки свободно вдоль тела. Без оружия. Это было заметно, и волчата переглянулись: не ожидали. Санька Немов и Багет, оставшиеся за спиной Кольки, чуть напряглись, но Колька бросил через плечо: «Стоим. Я сам».

— Ну, говори, Лёх, — сказал Колька, остановившись в десяти шагах от Лёхи.

— Ты знаешь, зачем пришли, — Лёха опёрся на костыли. Голос у него был хриплый, надтреснутый, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Твой кореш Пичугин скинул меня с пятого этажа. Я теперь калека. На костылях. Навсегда. За что? За то, что я на свадьбе гулял? За то, что берёзу сломал?

— Лёх, я был там. Видел. Ты к его невесте лез. Людка все терпела, гулянку портить не хотела, думала образумишься. Потом не выдержала и вмазала тебе по щеке. А ты в ответ, блин, додумался же при гостях ей в лицо бросить:

— Шалава, ты подзаборная! Людка заревела, бросилась в ванную и закрылась там. Тут любой бы мужик взбесился. Людка наша ваще, красавица и до Тольки ни с кем не гуляла. Толька в кладовку заскочил и за топор схватился! Ладно мы с Багетом отняли. А то бы он из тебя двоих волчат сделал бы. Одного без головы а другого – без яиц!.    .

— Так я и так теперь калека. Ноги — вот! — он ткнул костылём вниз, на свои гипсовые культи. А ему хоть бы хр-н! В общем понятно все. Базар окончен!.

— Засекаю время, — Леха приподнялся на костылях, картинно откинул голову назад и произнес, чтоб все свои слышали:. — Если через пять минут тихо-мирно сюда не выйдет ваш Пичугин, один, без братвы — то мы сами вынесем его из вашей кодлы ногами вперёд. Время пошло.

С обоих сторон повисло напряжение. Все ждали Колькиного ответа. И никто не заметил и не услышал, как за деревьями, на пригорке почти заросшей травой дороги, зашуршала щебёнка под колёсами. Машина скатилась медленно и бесшумно с выключенным двигателем и погашенными фарами. И возле развалин конторки из-за тополей показалась тёмная «Волга» ГАЗ-21, съехавшая с горки и остановившаяся в двадцати метрах от обоих противоположных отрядов.

Дверки открылись. Из машины вышли трое. Крупные мужики, лет под сорок, может чуть больше. Впереди — старший, в кожаной куртке, лицо жёсткое, обветренное, с глубокими складками от крыльев носа к подбородку. Чуть сзади — два высоких мордоворота-охранника, в лёгких куртках и тёмных очках, несмотря на то, что уже смеркалось. Встали с обеих сторон от старшего чуть боком. У обоих — руки в карманах сжаты и готовы выхватить из них что-то крайне для других не желанное.

Старший прошёл несколько шагов к поляне, остановился и оглядел обе толпы — медленно, цепко, как хозяин, который вернулся домой и смотрит, что тут натворили в его отсутствие. Потом набрал воздуху и рявкнул — на всю поляну, так что голос прокатился, как гром:

— Стоять всем и не дёргаться! Никто никуда не выйдет! Ясно говорю?

Поляна замерла. Мгновенно, разом, будто кто-то нажал кнопку и выключил всё движение. Багет, который уже занёс лом, застыл. Санька Немов опустил арматуру. Гена-волчонок выронил биту — она упала в траву с глухим стуком, и этот стук был единственным звуком на поляне. Даже Лёха на костылях замер с открытым ртом.

И тут из-за развалин павильончика, раздался крик — тонкий, звонкий, на всю поляну, с такими слезами радости в голосе, что некоторые из парней обернулись, не понимая, откуда звук:

— Ура! Чапаев пришёл! Рыков! Он сдержал своё слово! Здесь больше не будет ни драки, ни крови!

Танька стояла у развалин, прижав ладони к щекам, и по лицу у неё текли слёзы — не от страха, не от горя, а от того огромного, невозможного облегчения, когда ты долго-долго держишь в груди камень — и вдруг камень исчезает, и вместо него — воздух, и ты можешь дышать. Она видела: Рыков стоит посреди поляны, и все замерли, никто не дерётся, и Тоха с Сергеем стоят живые, целые, и больше им ничего не угрожает.

Петр Васильевич Рыков, кличка Васька Чапай, уже в 50-х годах прошлого века получил в криминальном мире статус вора в законе. И считался доверенным лицом областных авторитетов, отвечающим перед ними за определенный порядок в его городе.Рыков должен был осуществлять контроль за исполнением воровских понятий и со стороны бывших сидельцев на воле и со стороны дворовых и уличных отморозков, стараться разрешать возникающие между ними конфликты и не допускать напряжений в их отношения с органами милиции и прокуратуры .

Чапай повернул голову на крик, увидел девочку у развалин, и что-то мелькнуло в его жёстком лице — не улыбка, нет, но что-то похожее на короткое, едва заметное одобрение. Потом он прошёл между двумя толпами, ровно посередине, и остановился. Охранники встали также чуть позади, по бокам.

Рыков повернулся к Кольке. Посмотрел на него — долго, сверху вниз, как на нашкодившего щенка.

— Фокин. Узнал визг этой девчонки?

Колька побледнел.

— Какой… девчонки?

— Твоей сестры. Которая сперва пряталась от тебя вон, за развалинами, а теперь стоит у тебя за спиной.

Колька повернулся, увидел Таньку и стиснул зубы от злости, как за непослушного ребенка.

—  Это надо совсем без башки быть, чтобы младшей двенадцатилетней сестре рассказать о вашем готовящемся здесь побоище.

— Он ничего мне не рассказывал! — закричала Танька, подходя к ним ближе. — Мне обо всём рассказали вот эти — его бойцы, мои одноклассники! Тоха и Сергей! Вон они стоят в его бригаде!

Танька указала рукой. Все обернулись. Тоха и Сергей стояли в пяти метрах от Колькиной группы — бледные, напряжённые, вжимающие головы в плечи, как будто надеялись стать невидимыми. Когда все взгляды разом обернулись на них, Тоха дёрнулся, будто от удара.

Рыков посмотрел на мальчишек. Потом на Кольку. И сказал — тихо, но каждое слово падало, как капля в тишину:

— Да ты придурок! Что, совсем с дуба рухнул? Ты знаешь, что бы с тобой пацаны на зоне сделали, узнав, что ты в драку с битами детей привёл?

Колька попытался изобразить крайне виноватое лицо:.

— Да я только хотел проверить их «на слабо»! Всего лишь прийти сюда, а не драться!

— Валите отсюда на хр… — заорал Колька на ребят. — И ты первая! — крикнул он сестре, увидев, как она вышла из разрушенной будки и шла к нему через поляну.

— Ты лучше заткнись, летчик-испытатель! Менты если б про детей узнали — минимум лет пять схлопотал бы за эти свои испытания, балбес! — Рыков не повысил голоса, но Колька замолчал мгновенно, как будто ему заткнули рот ладонью. — Ты своё уже наговорил. Теперь послушай.

Рыков повернулся к волчатам. Посмотрел на Лёху, на Диму, на Гену, на всю их толпу — и заговорил, и голос его стал другим: не громким, а тихим и мрачным, отчего ещё более страшным, чем крик:

— Вы же знали, засранцы, что меня сюда приставили уважаемые люди, чтобы я следил за порядком и нашим законом? И я здесь уже три года берегу этот порядок и в тогм числе держу негласный договор с ментурой, чтоб такие вот придурки, как вы, не портили жизнь ни им, ни нам. А вы что удумали? Кровавый театр устроить? С битами, с арматурой, с детьми? Не только без согласования, но даже не предупредив никого из уважаемых людей в городе! Я вчера позвонил в область и рассказал, что вы тут за цирк устроить удумали и при том молчком. Так вот — авторитеты постановили: за вашу самодеятельность и подготовку к кровавому беспределу на первый раз простить вас и сохранить ваши дерьмовые жизни, но при условии, что в течении одного завтрашнего дня вы внесёте смотрящему по городу штраф — с инициаторов по тысяче рублей и с каждого бойца по двести рублей на грев нашим уважаемым сидельцам на зонах.

По толпе прошёл глухой гул — недовольный, тяжёлый, как ветер в печной трубе.

— Тебя, дуболома, и твоих корешей это тоже касается, — Рыков повернулся к Кольке. — Значит, с вас и вашей банды, волки недоношенные, — семь косых. А с твоей кодлы — считай сам, сколько у тебя бойцов. Не будет завтра денег — велели передать: приедет из Челябинска бригада, и тогда… землю жрать будете, падлы!

Колька стоял белый, как стена. За его спиной началось шевеление: кто-то из бойцов уже тихонько пятился, оглядывался, прикидывая, как бы незаметно исчезнуть.

— И последнее скажу так, — Рыков обвёл взглядом поляну, и голос его стал совсем тихим, и от этой тишины мурашки пошли по спинам. — Все вы — если не жизнями, так уж точно сроками на крытке и нехилыми — обязаны вот этой храброй двенадцатилетней девчушке, не побоявшейся обратиться к самому смотрящему вашего города. Другая бы на её месте позвонила бы, не размышляя, ментам. И тогда менты бы приготовили вам такую встречу! Но самое страшное ждало бы вас на зоне — за нарушение наших святых понятий и законов.

В лагере среди волчат кое-кто уже зашевелился и потихоньку потянулся в сторону города от этой поляны. А у Кольки вообще рядом остались лишь Багет и Немов. Остальные поспешили потихоньку слинять, как только услышали про штрафы.

Лёха на костылях кое-как подковылял к Рыкову. Костыли скрипели по щебёнке, и в наступившей тишине этот скрип был единственным звуком.

— Слушай, Чапай! А не слишком ли круто с деньгами? Я-то теперь инвалид — и остался совсем не при делах и без денег?

Рыков мрачно глянул на старшего волчонка. И сказал — медленно, веско, будто вбивал гвозди:

— Не волчонок ты, Лёша, а щенок. Наглый и глупый. Если бы я был на месте Пичугина-старшего, я бы, когда ты там ползал под балконом, не скорую тебе вызывал, как это сделал Толик, а спустился и добил бы тебя за твой гнилой поступок на моей свадьбе.

Братья Лёхи — Дима и Гена — дёрнулись было к Рыкову, услышав слова смотрящего, слегка пытаясь показать своё несогласие с чересчур жёстким решением. Лица у них стали злые, кулаки сжались.

Рыков увидел это. И в один миг всё изменилось.

Он выхватил из-под ремня — чёрный, блестящий ПМ — и приставил его ко лбу инвалида, прямо между бровей, так близко, что Лёха отшатнулся, и костыль подломился.

— А слишком ретивых и несогласных мы умеем принуждать к миру и согласию.

Два его телохранителя мгновенно выхватили руки из карманов и продублировали действия смотрящего — один наставил пистолет на Димку, второй — на Генку.

Мальчишки застыли, как каменные, руки поползли вверх.

Оставшаяся поляна онемела. Никто не дышал. Никто не двигался. Только Лёха стоял, прижатый стволом ко лбу, и глаза его — злые, испуганные, отчаянные — бегали из стороны в сторону, ища выхода, и не находили.

Лёха молчал. Костыли скрипели под его весом. Мышцы на лице дёргались.  . Потом он медленно кивнул и негромко произнёс — негромко, но так, чтобы братья услышали:

— Ладно. Деньги — это правильно. Пусть будет так.

Дима и Гена опустили руки. Телохранители Рыкова убрали пистолеты — плавно, без спешки, но руки не убрали далеко. Рыков отнял ствол от Лёхиного лба. Лёха покачнулся, и костыль упал из рук, стукнув о камень на земле.

Толпа волчат начала расходиться. Сначала медленно, потом всё быстрее. Напряжение, которое висело в воздухе, таяло, как утренний туман. Бойцы волчат уходили группками, по двое-по трое, не оглядываясь. Уходили тихо, понуро, как побитые псы. У Кольки из группы остались — только Багет да Немов.

Рыков повернулся к Таньке. Он заметил её — ещё когда выходил из машины. Но не подал вида. А теперь подошёл, остановился рядом.

— Вот и всё, — сказал он. — Мир. Не идеальный, но лучше, чем кровь

— Здорово вы их! Волки! … Были! А вы их как щенят разогнали.

— Эх, милая моя девочка! Я может и где-то перегнул палку. Но эти отморозки привыкли подчиняться лишь животному страху. С ними по другому нельзя! .

— Спасибо вам, — прошептала Танька. Глаза ещё были мокрые.

— Тебе спасибо, — ответил Рыков. — Ты сделала то, на что у многих взрослых не хватает решимости и смелости.

_____________________

Танька пошла домой одна. Серей спросил Тоху:

— А мы что, разве не проводим её домой?

— Она не просила. Зачем мы ей теперь. После сегодняшнего дня ей во всем городе некого бояться будет!

— Нет! – сказал Сергей. – Ей, наверное, захотелось побыть одной …

 

Когда Танька вернулась домой, было уже поздно. В квартире было тихо, только тикали часы на стене. Она села на табуретку, закрыла глаза и наконец-то позволила себе выдохнуть.

А через полчаса пришёл Колька. Он вошёл, не хлопая дверью, не топая, будто боялся нарушить эту тишину. Сел напротив, посмотрел на сестру.

— Ты знала, — тихо сказал он. — Про Рыкова. Это ты всё устроила.

Танька не стала отпираться.

— Да.

— Почему?

— Потому что вы бы не остановились. Ты бы не отдал им своего Пичугина и втянул бы всех в эту кровавую драку. И Тоху, и Сергея, и ещё кого-нибудь. А потом бы жалел. Но было бы поздно

—.Я же тебе говорил, что отправил бы обоих мальчишек домой до того, как началась бы драка.

— А ты не думал о том, что они бы отбежали за те же развалины и смотрели бы на это побоище? А если бы Лехины бойцы их нашли бы и поймали? Что бы они с мальчишками сделали потом?

Колька опустил голову.

— Я думал… я думал, я всё делаю правильно. Что я защищаю своих.

— Защищать одного, убивая других? Потому что один этот свой, а остальные чужие? — сказала Танька. — Это значит творить зло, прикрывшись шкурой добра!

А твой Пичугин, что ж, согласен был, чтобы ради него убивали других парней? А ты не догадался спросить у него: — Толь! А сколько твоя жизнь стоит чужих жизней? Может тогда б он и прекратил бы драку? Вышел бы и сам сдался! Сколько жизней спас бы этим поступком?

— Прости. Ты права.

Эти три слова дались ему тяжелее, чем любая драка. Но он их сказал.

— Ладно, — ответила Танька. — Теперь главное — чтобы Тоха и Сергей больше не думали, что они должны что-то доказывать. Пусть просто живут. Пусть ходят ко мне. Пусть не боятся.

Колька кивнул.

— Будут ходить. И я… я буду их прикрывать. Не потому что они «прошли испытание». А просто потому что взрослые должны защищать детей..

________

Глава 10. Которая могла бы стать первой

После провального эксперимента с отправкой внука профессора Березина в 1965 год акционеры НИИ задумались о целесообразности его существования. Вкладывать средства в неэффективные программы частных исследований не имело смысла после того, как не только связь с хронотроном и посланником была потеряна, но и оказалось невозможным просто вернуть назад этого посланника, не смотря на то, что им оказался сам внук разработчика этих исследований. После долгих дебатов акционеры в конце концов сообщили руководству о своем решении:

1. Финансирование создания дублирующего аппарата «Хронотрон-2» будет закончено, тем более, что оно было выполнено уже на 90%.

2. Если в течении III квартала 2026 года посланец НИИ в 1965 год не будет возвращен обратно в текущее время дальнейшее финансирование работ по изучению перемещений во времени будет прекращено, а штат института будет расформирован.

На свое последнее (по мнению большинства сотрудников НИИ) заседание ученого совета Рощин пригласил почти всех акционеров института — четверых из пяти значившихся в его уставе. После своего обширного доклада, посвященного вопросам достижения в области научной работы коллектива института академик Рощин коснулся их  неудачного эксперимента, ставшего основной причиной, поставивший вопрос перед уважаемыми акционерами о целесообразности дальнейшего существования института. Рощин ознакомил всех присутствующих с решением акционеров.

Все работники института уже предполагали, что этим дело и закончится. Ведь выхода из ситуации с возвращением обратно посланца в прошлое не было. Не было даже конкретных предложений по способу возвращения внука профессора Березина из 1965 года.

Потом слово взял сам Березин. И тут, как гром среди ясного неба прозвучали его слова о том, что им была разработана довольно короткая, но вполне реальная программа возвращения Сергея Березина в 2026  год с помощью дублирующего аппарата Хронотрон 2, именно при отсутствии САМОГО КОНТАКТА СЛЕДУЮЩЕГО ПОСЛАНЦА  с предыдущим. Но самое главное — для всех оказалось неожиданностью, что этим посланцем, который полетит в 1965 год, чтобы подготовить необходимые условия для возвращение домой Березина-младшего будет сам Антон Евгеньевич!

______________