«Человек имеет право выбирать место жизни так же, как одежду, парфюм, профессию. Нельзя быть там, где плохо. Если неуютно, больно, надо сорваться с насиженного места, выбежать на берег и нырнуть в океан. Единственное условие – любовь. Все остальное – отговорки.
(Эльчин Сафарли)
_________________________
Глава 3. Предостережение
В комнате Сергея
Дед оставил на минутку Сергея одного в своей комнате и заглянул на кухню. Танька сидела на табуреточке за кухонным столом и смотрела в окно. Но за окном было уже темно и смотреть было не на что.
— Танюша! Девочка моя милая, идем, провожу тебя в комнату Сергея. Сядешь в мягкое кресло или на диван. Я там тебе телевизор включу, заодно покажу как программы переключать на нем!
Таня нехотя, поднялась и направилась за Антоном Евгеньевичем следом. Дед показал ей на складное кресло и на диван.
— Заодно выбери, где помягче, там и спать будешь. А если стесняешься с Сергеем в одной комнате ночевать, мы его на кухню на ночь отправим. Не велик барин, поспит на кухне.
— А мы что же, здесь ночевать останемся? Мама не переживет, если меня дома ночью не будет! А отец всю милицию на ноги поднимет …
— Танюша, милая! – кинулся успокаивать девочку Березин. — Сегодня у нас 20 июня, заканчивается уже. Осталось полтора часа от сегодняшнего дня. А Сергей, что же, не говорил тебе, что даже через неделю или месяц, проведенный здесь, хроноплан вернет тебя не позднее одного часа с момента времени, вашего последнего вылета, зафиксированного бортовым компьютером в тот же самый день обратно? Во сколько вы сегодня включили хроноплан?
— Где-то часов в 9:00 вечера! — Ну вот, самое позднее в 10:00 вечера 20 июня 65 года будешь на Товарной. А в 11:00 приедешь домой.
— Здорово! И никто не узнает, что я за этот час целую неделю в 2016 году провела? Да, мне Сергей что-то говорил про это. Я тогда не совсем ему поверила. А вам теперь верю!
— Танюша, ты ведь хотела узнать, как одеваются и красятся наши модницы. Вот этот канал целиком посвящён проблемам нынешней модной женской одежды и макияжа. Смотри и не скучай! А мы с Сережкой пошепчемся немного ….
Дед настроил ей телевизор и вернулся в свою комнату к Сергею.
— Давай для начала бегом на кухню, ставь чай и неси Танюшке. Где у нас булочки с вареньем не забыл еще?
Когда Сергей с чашкой чая, вареньем появился в своей комнате и со счастливой улыбкой выставил все перед Танькой на журнальный столик.у неё уже сверкали восторженным светом её красивые, как море широко раскрытые глаза:
— Сережа! Я смотрела их моду. Одежду они называют словом «прикид», а носят такую красоту и в школу, и на выход и даже для спорта. Одежда вся разных изготовителей – новое слово «брендов», в основном импортная, и все открыто и ноги, и плечи. И еще одно «новое» слово в одежде, «унисекс» это когда и ребята и девочки одеваются практически в одну одежду! Представляешь? Но главное, самое главное я узнала, девчонки красятся кроме обычных цветов в розовый и даже в фиолетовый цвета, это чтобы, опять новое слово – чтобы «выпендриться» друг перед дружкой! Расскажу девчонкам в школе – ни за что не поверят. Скажут – совсем свихнулась … вот. Давай свой чай! А булочки свежие?
Сергей оставил ей чай с булочками и вернулся на кухню. Там налил еще два бокала чаю и ушел к деду.
Дед и Сергей
Сергей поставил деду приготовленный им чай на стол и сел в кресло напротив. Дед остался стоять — опершись руками о свое кресло, будто не доверял ногам.
— Дед, — Сергей заговорил первым, тихо, быстро, — в институте никто не должен знать, что я прилетел. Никто. Понимаешь? Если узнают — хроноплан у меня сразу заберут и начнутся вопросы, комиссии, а у меня нет времени. Я прилетел за тем, чтобы поговорить с тобой. Всё!
Дед кивнул:
— Понял. Молчу. Только… — он помолчал, — ты хоть понимаешь, что натворил? Ты притащил сюда девчонку из прошлого. Если кто-то узнает — это не просто вопросы. Это катастрофа. Для нас всех. И потом в компьютер была заложена программа еще на 3 перелета, не важно в будущее или прошлое. В данном случае один из трех перелетов вы с Таней сделали. Еще один уйдет у вас на её возвращение к родителям. И у тебя останется всего одна возможность вернуться домой.
— Я знаю, — сказал Сергей. — Поэтому — тихо. Утром — мороженое, завтрак и потом может, выйдем в город ненадолго и то, если уговорим её хоть немного взглянуть на наш мир. И сразу назад. В тот же календарный день и в тот же час сегодняшнего вылета.
Дед посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом:
— Ты зачем её привёз? Только ли — показать будущее? Или…
— Дед, — Сергей посмотрел ему прямо в глаза, — я не вернусь в 2016-й. Я хочу остаться там. В шестьдесят пятом. До конца школы. Может, и дольше.
Тишина. Часы на стене тикнули — раз, два, три.
— Почему? — спросил дед просто.
— Потому что, там лучше, — сказал Сергей. — Там люди открытые. Настоящие. Радуются жизни и друг-другу, и ни от кого не прячутся. Идут по улице — поют. Представляешь — сами для себя поют! Улыбаются во весь рот, незнакомым. Смеются громко, на всю улицу! Двери на лестницах не закрывают — вообще. Соседи заходят без стука, чай пьют, разговаривают. Там на праздники почти с каждой квартиры жильцы у подъездов собираются, несут и ставят свои столы стулья и еду, и выпивку …
Он замолчал.
Дед усмехнулся:
— Понятно мне всё с тобой. Мы-то с тобой знаем, что тебя там держит. Не что, а кто.
— Поэтому и привез её, чтобы ты сам увидел …
— Да я и без этого, еще тогда знал … Знал, что она сама за тебя держится — сильнее, чем за меня тогда держалась.
Он постучал пальцем по столу:
— Только имей в виду — я так просто не сдамся. Поборемся ещё за Таньку!
Сергей поперхнулся:
— Только чтоб честно! Чтоб без подлянок!
— Будет честно, не волнуйся, — дед отхлебнул чай. — А что потом? После школы? Назад в 2016-й?
— Разве что, если с ней вместе, — сказал Сергей. — Или если ты победишь. Тогда вернусь один.
Дед рассмеялся — тихо, чтобы Танька не слышала:
— Ладно, соперник! Привёз девчонку будущее показать — а оно ей уже и не нужно стало. Я и так отвел её в твою комнату, телевизор ей включил и программу о молодежной моде настроил. Чтоб у неё интерес появился хотя бы на завтра остаться и наше время посмотреть. А то она тебя утащит к себе домой прямо сейчас и ночевать откажется!
Потом посерьёзнел:
— Только имей в виду — может, и лучше было бы не показывать ей наше время. Ты цену ей ещё не знаешь. Тебе здесь за неё повоевать придётся. И, может, вполне серьёзно.
Сергей кивнул:
— Ладно. Пошли. Из-за меня настроение потеряла — мне и поднимать. Но я ещё не знаю, как…
Дед покачал головой:
— Утро вечера мудренее. Сейчас — спать. Девчонка еле на ногах стоит. Завтра начнём. Утром я на работу, а ты ей завтрак, мороженое и экскурсия в город. Ясно?
— Ясно, — кивнул Сергей.
— Тогда пошли. Разложим ей диван, одеяло дам. А сам в кресло. Застесняется спать в одной комнате — пойдешь на кухню, понял?
__________
Планы на завтра
Пока Танька пила чай передача про молодежную моду закончилась. Начался какой-то фильм. Название она за чаем просмотрела. Ребята лет шестнадцати-семнадцати, в какой-то школе, но не похожей на её. Они сидели не за партами, а за удобными столами вместо парт, смеялись, спорили, ссорились, мирились. Девчонки — в джинсах, в майках, в коротких юбках, в кроссовках. Парни — в жилетках, костюмчиках при галстуках, в кепках, с наушниками. Всё было ярким, быстрым, громким. Но это все лишь школьная форма.
Она посмотрела на себя. Посмотрела на экран. Посмотрела на себя снова. На ней было школьное платье — синее, с белым воротничком, выглаженное, застёгнутое на все пуговицы. Юбка — ниже колена. Ботинки — чёрные, на маленьком каблуке, начищенные до блеска. Косы — тугие, перевязанные тонкими ленточками.
Да, разница была — как между чёрно-белой фотографией и цветной. Как между днём и ночью. Как между двумя мирами, которые разделяли не годы, а пропасть. И всё-таки …
И всё-таки девчонки на экране были похожи на неё. Также смеялись, также спорили, также влюблялись и также плакали, когда парни их обижали, говорили глупости. Всё также, а вот одеты по-другому. А главное – волосы розовые и фиолетовые! Еще и говорят, как-то — по-другому. Много слов новых, непонятных … И живут — по-другому.
— Может, — подумала Танька, — может, остаться до завтра? Посмотреть? Как они тут — по-настоящему? Не в школе, не по телевизору, а на улице? Как они там ходят, на улице, во что одеваются? И вообще, как они… живут? А потом — домой. К Тохе. К маме. Ну что, какое решение? Значит остаемся до утра? Остаемся! А утром – домой? Домой, только сначала хоть немного пройти по городу, посмотреть, а потом уж домой!
___________
Они зашли в комнату Сергея. Танька сидела в кресле у телевизора, глаза — широкие, щёки — чуть розовые. На экране — парень и девушка целовались под дождём.
— Тань, — Сергей кашлянул. — Мы тут… поговорили. Решили кое-что.
Танька обернулась. Посмотрела на Сергея, на деда. Дед стоял в дверном проёме, руки в карманах халата, лицо — спокойное, но глаза мокрые.
— Что решили? — спросила она.
— Решили так, — сказал дед. — Сейчас ночь. Вы оба устали. Ложитесь, спите до утра. А утром, я на работу, а вы завтракаете, на десерт мороженое в холодильнике и далее – прогулка по городу. Сережа покажет тебе самые интересные места. Немножко. А потом — назад. В тот же вчерашний день с выходом в твой город, Танюша в 22:00. Твоего отсутствия никто и не заметит.
И дед уже собрался на работу. Танька посмотрела на часы на стене. Половина восьмого утра. За окном синее небо и яркое летнее солнышко.
— Значит завтра, гулять? Ладно! — сказала она. — До вечера. Но потом — сразу домой.
— Потом — домой, — как эхо подтвердил Сергей.
Дед кивнул, вышел. Через минуту вернулся — с подушкой, простыней, тяжёлым шерстяным одеялом.
— Вот. Ложись на диван. Спи. Утром — мороженое, чай, всё будет. А ты —, дед повернулся к Сергею, — бери раскладушку и марш на свое место. Сергей взял раскладушку и направился на кухню.
— Куда? — Окликнул его дед. — Вот дурень! Ко мне иди в комнату и там ложись. Места хватит
Танька легла. Натянула одеяло до подбородка. Одеяло пахло лавандой и нафталином — и от этого запаха что-то сжалось внутри, тепло и больно.
— Завтра, — подумала она. — Завтра все посмотрю. А потом — домой.»
И уснула — мгновенно, как провалилась.
_____________
Ecco
Дед подождал, пока ровное дыхание Таньки заполнило тишину, и жестом позвал Сергея в коридор.
— Серёж, — сказал он тихо, достал из кармана халата сложенные купюры, — Вот! Утром зайдёте в обувной — там на проспекте Ленина есть обувной магазинчик Ecco. Купишь ей кроссовки. Белые. С толстыми шнурками. На её размер — тридцать шестой, кажется.
— Дед, зачем? — Сергей посмотрел на деньги.
— Затем, что её ботинки — это же прямо-таки вывеска: «Я из тысяча девятьсот шестьдесят пятого года!» Весь город заметит. А кроссовки — они тут все носят. Белые, обычные. Станет чуть менее заметной.
— Но она не возьмёт…
— Скажешь — от меня. Подарок на память. Возьмет. Она девочка воспитанная, от подарка старшего человека не откажется. Понял?
— Понял, — Сергей убрал деньги в карман.
__________
Проснулись в десять. Деда уже не было — на кухонном столе лежала записка: «Ушёл на работу. Завтрак на столе. Мороженое в морозилке. Кроссовки — обязательно. Вернусь к вечеру. Т.».
Танька прочитала записку, посмотрела на подпись — «Т.» — и усмехнулась:
— Тоха. Даже подпись — Тоха.
Завтракали чаем с бутербродами. Танька съела два — с колбасой и сыром. Мороженое — шоколадное, из морозилки — Танька ела медленно, закрыв глаза от удовольствия.
— У нас такое только по праздникам, — сказала она. — И то — если в магазине завезут.
Потом — умылись, причесались. Танька заплела косы, повязала ленточки. Посмотрела на себя в зеркало — и поморщилась.
— Серёж, я как Золушка до бала. Только бала не будет.
— Будет, — сказал Сергей. — Пойдём. Мне нужно зайти в один магазин.
Магазин на проспекте Ленина был маленький, светлый, пахнущий новой кожей и клеем. На полках — ряды обуви, белой, цветной, на каблуке, на платформе. Танька шла за Сергеем и старалась не пялиться по сторонам, но не получалось.
Чисто белых кроссовок ев витрине не было. Значит с витрины их кто-то уже купил. Сергей подошёл к полке и достал коробку. Белые кроссовки — чистые, с толстыми шнурками, на мягкой подошве.
— Тань, на. Примерь.
Танька взяла кроссовку, повертела в руках. Потрогала подошву — мягкая, пружинит под пальцами.
— Это… сколько стоит?
— Две тысячи шестьсот.
Танька отдёрнула руку:
— Ты что! Две тысячи шестьсот! Да у нас за эти деньги… Серёж, я не возьму!
— Наши деньги в 10 раз дешевле чем в 65-м. И потом это от деда, — сказал Сергей. — Подарок. На память. Он просил. Очень!
Танька замолчала. Посмотрела на кроссовки — чисто белые, как снег и ужасно красивые. Потом — на свои ботинки. Чёрные, начищенные, на маленьком каблуке, с узким носом, из тонкой кожи. В её году — лучшие. Тут — музейный экспонат.
Она села, сняла ботинок, натянула кроссовку. Подошва — мягкая, тёплая, как будто наступила на облако. Вторая — так же. Встала, прошла по магазину — тихо, мягко, без стука.
— Нравятся? — спросил Сергей.
Танька молчала. Потом посмотрела на него — и глаза блестели:
— Нравятся. Очень. Только…
— Бери, — Сергей протянул коробку. — От деда. На память.
Танька взяла. Прижала к груди. И подумала: «Вот приду домой, надену эти кроссовки и пройдусь по двору. Все девчонки от зависти попадают. Людка — точно. И Зойка. И Нинка. Все!»
Старые ботинки она сложила в пакет и понесла с собой.
_____________
Проспект Металлургов
Они вышли из магазина и пошли по проспекту Ленина — широкому, залитому осенним солнцем. Танька шла и смотрела. На дома — высокие, стеклянные, с балконами. На машины — гладкие, блестящие, бесшумные. На людей — в джинсах, в кроссовках, в куртках с капюшонами, с телефонами в руках.
Она смотрела на девчонок — на их короткие юбки, на их распущенные волосы, порой просто экзотического цвета, на их яркие сумки. На парней — на их худи, на их кепки, на их уверенные, расслабленные походки.
— Серёж, — шепнула она, — а я… я тут совсем не такая, да?
— Ты — лучше! — сказал он.
— Не льсти, — она ткнула его локтем. — Я серьезно спрашиваю.
— Серьёзно: ты привлекаешь внимание. Но не потому, что плохо одета. А потому, что — по-другому. Как… как из другого фильма. Понимаешь?
Танька не ответила. Шла дальше, крутила головой, впитывала. До парка на проспекте Металлургов дошли за полчаса.
Парк был большой — с аллеями, с фонарями, с клумбами, с лавочками.
И у входа — толпа зрителей. Молодые, ребята и девчонки, человек тридцать. Камеры, штативы, прожекторы, провода по земле.
— Съёмки! — Танька схватила Сергея за рукав. — Кино снимают!
— Похоже, — кивнул он. — Молодёжное, судя по всему.
Они подошли ближе. На площадке — актриса, лет 16 — 17-ти, в джинсах и кожаной куртке, и актёр, постарше, в чёрном пальто. Они ссорились — по ролям, но эмоции были настоящие: актриса кричала, размахивала руками, актёр стоял с каменным лицом.
Танька смотрела — открыв рот.
— Серёж, это же… это же как в театре! Только на улице!
— Это кино. Здесь всё — по-настоящему. Только играют.
— А они правда ссорятся?
— По сценарию. Но может, и по-настоящему тоже.
Танька засмеялась — первый раз за это утро, звонко, по-своему.
___________
Съёмочная площадка была огорожена. Чтобы посмотреть лучше, Сергей повёл Таньку в обход — через автостоянку, где стояли машины, в том числе съёмочной группы и каскадёров.
Танька шла между рядами, показывала пальцем на все иномарки и тихо ахала.
— Вот это… Серёж, а это что, как называется??
— BMW.
— А это?
— Мерседес.
— А вон то, красное?
— Феррари.
— А синее, маленькое?
— Порше.
Танька остановилась. Обвела рукой стоянку:
— И всё это — чьё?
— Съёмочной группы, кажется. Или каскадёров. Может, чьи-то личные.
— Личные? У кого такие деньги?
— Тут… тут по-разному.
Танька покачала головой. В её году самая крутая машина — это «Волга» директора завода. А тут такие страшные названия — Феррари и Порше стоят на обычной стоянке, как «Жигули» у магазина.
И в этот момент двери Феррари и Порше — одновременно — открылись.
Из красного Феррари вышел парень — лет семнадцати, высокий, в кожаной куртке, в тёмных очках, с браслетом на руке. Из синего Порше — второй, пониже, в худи и кепке, с банкой колы в руке. Оба — уверенные, расслабленные, небрежные. Такие, у которых всё есть и которым ничего не надо.
Первый — тот, что из Феррари, — снял очки, посмотрел в сторону съёмочной площадки, потом — на Таньку. И замер.
— Билл! — толкнул он второго локтем. — Позекай! Вот это гёрла! Я б за такую свою Фари отдал!
Второй окинул Таньку взглядом — с головы до ног. Косы с ленточками. Школьное платье с белым воротничком. Юбка ниже колена. Белые кроссовки — единственное, что выбивалось из века, но платье и косы говорили сами за себя.
— Да она ваше в древнем прикиде, — скривился он с презрением. — Похоже, из какого-то Мухосранска сбежала!
Танька покраснела. Потом побледнела. Потом сжала кулаки. Она стояла перед двумя парнями в дорогих машинах, в дорогих куртках, с дорогими очками — и чувствовала себя голой. Не потому, что мало одежды, а потому, что на ней было «не то». Не то время. Не тот век. Не тот мир!
Но камень, что лежал рядом под урной с мусором, увесистый, больше, чем на полкило, был точно такой же, как 65-м. И Танька Фокина из шестого «А» была из того же мира, что и этот камень, а потому не умела молчать, когда её обижали Она видела, что эти наглые зазнаистые «денди» внимательно смотрят на неё. И тогда медленно и чувством пролетарской справедливости Танька подняла этот увесистый камень и подошла к бамперу крутой синей иномарки. Потом грозно шагнула вперёд, приставив камень к прямо к фаре Порше и крикнула — звонко, зло, на всю стоянку:
— У тебя фары запасные есть?!
При этом выставила кулак в сторону того, что из Феррари.
________
Только тут до «мажорчика» из Порше дошло что, если эта красивая пигалица расколотит ему фару, с неё нечего будет взять, даже, если её поймать. Но кто её будет ловить-то?
Съемочная площадка
Танька развернулась к «мажорчикам» спиной и пошла к Сергею. Тот стоял в двух шагах, бледный — не от страха, от восхищения.
— Таньк, ты… ты это серьёзно?
— А что? — она вскинула подбородок. — Пусть не задираются. «Мухосранск» он сказал. Сам он из Мухосранска, если настоящих девчонок еще не видел на свете!
Сергей хотел что-то сказать, но тут от съёмочной площадки донёсся крик — громкий, отчаянный, профессиональный:
— Нателла! Нателла, стой! Успокойся! Время идёт, а мы съёмку не можем закончить из-за тебя!
— Я сказала, что не буду сниматься в кадре, где нужно пять минут стоять чуть ли не спиной к зрителям. Ищите дублершу на такую роль!
Танька с Сергеем обернулись. По краю площадки шла девушка — лет 15-16-ти, в джинсах и кожаной куртке, с растрёпанными волосами и злым, мокрым лицом. За ней семенил ассистент с папкой, бормоча что-то в телефон. А у самого ограждения стоял невысокий человек в бейсболке и камуфляжной куртке, с мегафоном в руке, и хватал себя за голову.
— Нателла! — крикнул он ещё раз, но уже без надежды.
Девушка даже не обернулась. Села в белую «Ладу», хлопнула дверью, уехала.
Режиссёр — а это был он, поняла Танька — опустил мегафон, посмотрел на съёмочную группу, на камеру, на пустое место, где секунду назад стояла актриса, и тихо, почти шёпотом сказал:
— Всё. Опять простой с этой Нателлой.
К нему подбежал ассистент:
— Аркадий Семёнович, что делать? Ведь все уже было выставлено. И запись началась… Переносим на завтра?
— Куда переносим?! — режиссёр махнул рукой. — Завтра — другая локация. Сегодняшний день — потерян.
Танька стояла у ограждения и смотрела. Ей было жалко этого человека — маленького, усталого, с красными глазами и седой щетиной. Он так старался, так переживал, и всё рухнуло из-за каприза актрисы. В её году актёры так себя не вели. Актёры — это вообще другие люди, из другого мира, с афиш и с экранов. А тут — на улице, рядом, живые.
— Серёж, — шепнула она, — а кто ушёл-то?
— Актриса, — Сергей пожал плечами. — Похоже, главная роль. Без неё снимать нечего.
— А почему ушла?
— Скандал, наверное. Может, с партнёром поругалась. А может, просто характер показала.
Танька кивнула. Она понимала — характер показать можно. Но из-за этого — столько людей стоят, ждут, теряют время. Это не по-товарищески. Это эгоистично.
А режиссёр уже не хватался за голову. Он стоял и смотрел — в никуда, поверх камер, поверх проводов, поверх голов. Думал. Потом обвёл взглядом толпу зевак за ограждением — и вдруг задержался на …
На Таньке.
Танька почувствовала его взгляд — как холодок между лопаток. Она посмотрела на него. Он — на неё. Секунда. Две. Три.
— Эй, — крикнул он через ограждение, — девочка! Ты!
Танька оглянулась — нет ли кого за спиной. Никого. Только Сергей.
— Я?
— Да, ты! — режиссёр подошёл ближе, присмотрелся. Глаза у него были — цепкие, быстрые, как у Тохи, когда тот вскидывал бинокль. — Как тебя зовут?
— Танька… — она растерянно. — То есть… Татьяна. Фокина.
— Татьяна, — он повторил, будто пробуя имя на вкус. — Сколько тебе лет?
— Тринадцать… — Танька покосилась на Сергея. Тот стоял за её спиной и делал страшные глаза. Но что это значило — она не понимала.
В это время три молодые стоявшие рядом разодетые по последнему писку моды девицы вмиг просто позеленели от зависти:
— Офигеть! Эта «чикуля» еще и в артистки «щемится».
— По стремному прикиду совсем – лохушка!
— Ваще – «гмыза» убогая …
Танька, услышав эти реплики, обернулась, как ужаленная:
— А вами только на гороховом поле ворон пугать! Чучела огородные!
_______________
— Тринадцать… — режиссёр потер подбородок. — Молодая. Но — видишь ли, мне как раз нужна девочка 14 лет, которая выглядит… не от мира сего. Не из этого города. Не из этого времени. Понимаешь?
Танька моргнула:
— Не совсем…
— Ты одета — как из другого века, — он показал на её платье, на косы, на ленточки. — Это именно то, что нужно. Моя героиня — девочка из прошлого. Из маленького города, приехавшая в нынешний большой мир. Нателла и должна была её играть. Но она на целых четыре года старше. Стилисты полдня старались, сделать её моложе, в гриме. Но ты… ты — естественная, настоящая, как по сценарию. Тебе не нужен грим. Ты — то, что я искал целый месяц и не мог найти. Только красивее, чем я даже представить себе мог.
Танька стояла и молчала. Сердце стучало где-то в горле.
— Аркадий Семёнович! — ассистент подбежал, зашептал. — Вы серьёзно? Она же ребёнок! И — не актриса! У неё — никаких документов, никакого договора!
— Документы — потом. Свет — ещё сорок минут. Сцена — простая: девочка стоит на улице и смотрит на город. Молчит. Просто смотрит. Она сама уже это делает — видишь?
Он показал на Таньку. И Танька поняла, что она и правда именно это и делает — стоит и смотрит. Сама, не для съемок. А так , как могла смотреть только девочка из тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, впервые увидевшая две тысячи шестнадцатый.
— Татьяна, — режиссёр посмотрел ей в глаза, — я не прошу тебя играть. Я прошу тебя — только постоять. Просто постоять, как ты стояла и посмотреть на город. Камера снимет. Всего пять минут. Согласна?
Танька обернулась к Сергею. Тот стоял белый как мел — но молчал, не вмешивался. Это была её минута. Её выбор.
«Я хотела увидеть будущее, — подумала Танька. — Хотела посмотреть, как тут живут. И вот — будущее смотрит на меня. И просит постоять. Просто постоять и посмотреть. Как я это делаю уже всё утро.»
— Согласна! — сказала она.
________________________________________
Пять минут
Ассистент провёл её за ограждение. Съёмочная группа — оператор, светотехник, звукорежиссёр — смотрели на неё с любопытством. Кто-то шептал в телефон. Кто-то хмыкнул.
— Стой вот здесь, — режиссёр показал точку на асфальте, у фонарного столба. — Посмотри направо. Потом — налево. Потом — вверх. И замри. Всё. Больше ничего.
Танька встала. Выпрямилась. Косы — по плечам, ленточки — тонкие, голубые. Платье — синее, с белым воротничком, застёгнуто на все пуговицы. Кроссовки — белые, дедов подарок.
— Камера! — крикнул режиссёр.
— Камера готова! — отозвался оператор.
— Мотор!
Танька посмотрела направо — на проспект, на машины, на витрины, на людей. Потом — налево, на съёмочную группу, на камеры, на провода. Потом — вверх, на небо, серое, низкое, октябрьское.
И замерла.
Тишина. Только ветер шевелил ленточки в косах.
— Стоп! — крикнул режиссёр. — Снято!
Танька вздрогнула, словно проснулась.
— Ну как? — спросила она робко.
Режиссёр молчал. Смотрел на маленький экран камеры, где оператор прокручивал только что снятое. Потом поднял голову, и Танька увидела — он улыбался. Впервые за это утро — улыбался.
— Девочка, — сказал он тихо, — ты даже не представляешь, что ты сейчас сделала. Это — кадр. Это — то, ради чего я сюда приехал.
Он протянул ей визитку:
— Татьяна, если когда-нибудь… Если вдруг захочешь — позвони. Мне нужны такие лица. По-настоящему красивые без грима!
Танька взяла визитку. Посмотрела — «Аркадий Семёнович Гольдин, режиссёр-постановщик». Номер телефона. Логотип киностудии.
— Спасибо, — сказала она и спрятала визитку в карман платья. Рядом с носовым платком, который мама вкладывала ей каждый день.
Сергей ждал её за ограждением. Когда Танька вышла, он посмотрел на неё — и не узнал. Не внешне — внутренне. Она шла прямо, подбородок поднят, глаза горят. Не та Танька, что утром сидела на кухне, сжавшись в комок. Другая. Та, что всегда была в ней — только раньше её видели лишь Тоха и он сам. А теперь увидят абсолютно все встречные!
— Таньк… — он не договорил.
— Серёж, — она перебила его, — я тут… Я тут снялась в кино! Понимаешь? В настоящем кино! В моём году — я бы об этом и мечтать не могла!
И засмеялась — звонко, счастливо, по-танькиному.
Из-за крайнего «Порше» на них смотрели двое — те самые «мажорчики». Тот, что из Феррари, стояли с широко открытыми ртами. Тот, что из Порше, молча крутил в руках банку колы. А тот, что из Феррари схватился за голову.
Танька обернулась, посмотрела на них — спокойно, без злости — и улыбнулась. Широко, во весь рот, как умеют только девчонки из шестьдесят пятого года.
— Пока, мальчики! — сказала она и пошла дальше.
_____________
В это время в пяти шагах от них остановился шикарный Бентли Мульсан черного цвета. Из него вышли трое – седой весь в золоте полноватый лет пятидесяти мужчина и с ним двое мордоворотов, атлетического вида. Таньку главный заметил сразу и тут же показал пальцем на неё своим телохранителям, сказав при этом:
— Это кто такая? Сегодня же разберитесь и к вечеру доложите! Я должен все о ней знать!
Сергей услышал и обернулся. Увидев всех троих из Бентли, он сразу вспомнил предостережение деда. И ему по-настоящему стало страшно за Таньку. Мимо проехал частный извозчик на Ладе-Гранта.
— Такси! — заорал на всю улицу Сергей — Да стойте же! Плачу две цены, нет три! До Товарной! Срочно! Срочно! Срочно! …
———————
Автор публикации
