Уже умел он лихо целоваться.
И тесен мир. И джинсики теснят.
Исполнилось тогда мальчишке двадцать,
а Дню Победы — целых пятьдесят.
Страна свой омут мерила с разбега.
А у него с Наташкой шло на лад.
Ему казались краткие полвека
дистанцией до Марса и назад.
Война — хитросплетённая наука,
растолковать учебник не успел.
Мальчишке-то теперь полтинник стукнул.
И он заполнил в знаниях пробел.
Заполнил память — словно та чужая.
Да не очистишь — пробовал стократ.
И степь опять. И ветер остужает
дымящийся в ладонях автомат.
А почва — плодородная такая
недаром здесь: в ней столько, столько в ней.
Он, каждого сквозь сердце пропуская,
на небо отправлял своих парней.
И что-то отвечал блондинке с фото,
ещё не знавшей, что она вдова,
и, телефон омыв холодным потом,
искал во рту пропавшие слова.
Там, в блиндаже, их четверо осталось:
он — раненый — и трое неживых.
Прошла неделя, и прошла усталость.
И он ползком добрался до своих.
Корил себя потом: что, значит, мало
гонял на полигоне пацанов.
На них под обезболом всё орал он
и явь не отличал уже от снов.
Но возвращались потихоньку силы.
И доложил, раскрашивая мир,
ефрейтор: «Мама кланяться просила
вам за меня, товарищ командир».
Пол-отпуска — ни прока, ни покоя.
Тесна рубашка, странные штаны.
Как будто сам не по гражданке скроен,
обструган в геометрии войны.
Прочтёт Наташка вечером записку:
мол, довоюем — сможем отдохнуть.
А новый День Победы очень близко.
Он знает. Он умеет мерить путь.
Май 2025
Автор публикации
