Действительность всегда богаче любой схемы, любой модели. Во-первых, рассмотренные здесь типы композиции могут сочетаться между собою в самых разных комбинациях; во-вторых, каждый тип композиции может воплощаться в тысячах вариаций.
Присмотримся к композиции небольшого стихотворения Гейне в переводе Михайлова.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилося— ты умерла.
Проснулся; а все по ланитам
Слеза за слезою текла.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилось — забыт я тобой.
Проснулся; но долго катились
Горючие слезы рекой.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилось — мы вместе опять.
Проснулся; а слезы все льются,
И я не могу их унять.
Стихотворение построено на сложной системе повторов и полном синтаксическом параллелизме. Первый стих, начало второго и третьего — точно повторяемые рефрены. Вторая половина каждого второго стиха объясняет нам причину слез: ты умерла, забыт я тобой. Конец третьего и четвертый стих — повторы синонимические: поэт продолжает плакать наяву. Почти все стихотворение состоит из повторов, рефренов разного вида, нагнетающих чувство, как обычно в ступенчатой композиции. Изменяется в каждой строфе короткая фраза о причине слез во сне: ты умерла, забыт я тобой. Нарастает грусть во второй строфе, в начале третьей, и вдруг, при внешнем сходстве— неожиданный контраст: Мне снилось — мы вместе опять. Теперь мы понимаем, что сон второй строфы был явью, что никогда больше наяву они не будут вместе, и вот почему поэт плакал, проснувшись. Ступенчатая композиция развитой системы параллелизмов достигла вершины — и обернулась композицией контраста в этом миниатюрном шедевре Гейне.
Иногда поэт как бы обманывает читателя: зачин и первоначальное развитие образа опровергается концовкой — это встречается в разных типах композиции. Вот пример ложного сравнения — «Тучи» Лермонтова.
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.
В первой строфе тучки уподобляются поэту-изгнаннику, во второй уподобление усиливается, тучки совсем очеловечиваются,— но третья строфа разрушает образ: у вечно холодных туч нет родины, не может быть и изгнания. Сравнение опять обернулось скорбным контрастом с поэтом, у которого есть родина и горько изгнание.
Замечательный образец ложного логического развития образа — короткое стихотворение Тютчева:
Природа — сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
Короткий в полстиха зачин — логическая посылка, тезис (миф об Эдипе и сфинксе, загадывающем загадку и губящем тех, кто не может ее отгадать, был настолько известен, что образ сфинкса стал почти термином). Следующие строки как бы развивают посылку — и концовка неожиданно, с печальной романтической иронией, опровергает ее.
Насколько непохожими могут быть стихотворения одного типа композиции, видно из сопоставления стихотворений Лермонтова «Поэт» и «Во весь голос» Маяковского (последнее является сложной композицией; для сопоставления берется его часть, обладающая некоторой тематической самостоятельностью, от слов «В курганах книг, похоронивших стих…» до «…застыла кавалерия острот, поднявши рифм отточенные пики»). Оба текста — это развернутое сравнение или метафора; оба относятся к разряду высокой гражданской лирики; более того, оба развивают одно и то же сравнение: поэзия — оружие (очевидных и весьма существенных отличий в содержании мы здесь касаться не будем). Но развивается это сравнение совсем различно. (Оба произведения приводятся в отрывках: оба велики — и общеизвестны.)
В зачине у Лермонтова уже намечено противоречие, контраст, который будет композиционным костяком стихотворения:
Отделкой золотой блистает мой кинжал;
Клинок надежный, без порока…
Золотая отделка — и надежность клинка. Следующие три четверостишия развивают — в прошедшем времени!—тему надежного боевого оружия:
Не по одной груди провел он страшный след
И не одну прорвал кольчугу…
В те дни была б ему богатая резьба
Нарядом чуждым и постыдным.
Последние два стиха — переход к контрастному тематическому образу:
Теперь родных ножон, избитых на войне,
Лишен героя спутник бедный;
Игрушкой золотой он блещет на стене —
Так завершается тема: кинжал прежде — и теперь. Затем начинается вторая часть стихотворения, отделенная чертою от первой; кинжал оказывается образом, раскрывающим глубинную, основную тему; предмет сравнения с кинжалом — поэзия, и воображение читателя переносит на нее все то, что сказано о кинжале:
В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,
Свое утратил назначенье,
На злато променяв ту власть, которой свет в немом благоговенье?
Бывало, мерный звук твоих могучих слов
Воспламенял бойца для битвы…
Но скучен нам простой и гордый твой язык…
Так развивается тема. Сначала все о кинжале: клинок прежде — и теперь. Потом все о поэте, но в более сложном порядке: теперь — прежде — теперь… И концовка объединяет оба тематических образа этого «декабристского» по духу стихотворения Лермонтова с почти лозунговой прямотой, что характерно для гражданской лирики. Здесь впервые сливаются «поэзия» и «оружие», но метафора уже ясна:
Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?
Иль никогда на голос мщенья
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?
Сравнение «поэзия — оружие» совсем иначе развивается у Маяковского.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы с уважением
ощупывайте их,
как старое,
но грозное оружие.
Здесь предмет и образ неразрывно слиты, воображение читателя воспринимает их одновременно. Условимся все, что связано с темой оружия, называть словом «оружие», все, связанное с темой поэзии, словом «поэзия», и посмотрим, как строится четверостишие, стих, фраза. «В курганах (оружие) книг (поэзия), похоронивших (оружие) стих (поэзия) железки (оружие) строк (поэзия)… вы с уважением ощупывайте их…» И возникает вопрос: кого их? Железки? — Их можно ощупать буквально, но железок, как таковых, у Маяковского нет, есть железки строк. Предмет (что сравнивается) и образ (с чём сравнивается) слились в метафоре воедино, их не разделить. И тематический образ развивается и далее в этой неразделимой метафоре, и главная метафора рождает последующие. Если поэзия — оружие, то выставка Маяковского «Двадцать лет работы»— парад войск: «Парадом (оружие) развернув моих страниц (поэзия) войска (оружие), я прохожу по строчечному (поэзия) фронту (оружие)». Но если стихи — войска, то жанры — роды войск: поэмы — артиллерия («Поэмы замерли, к жерлу прижав жерло нацеленных зияющих заглавий»), сатира— кавалерия. Дальше метафора опять ветвится, развивая основное сравнение: «Оружия любимейшего род… застыла кавалерия острот, поднявши рифм отточенные пики».
Развитие одинакового образа у Лермонтова и Маяковского не имеет, кажется, ни одной общей черты, хотя образ в основе один.
Автор публикации
